даже перестала дышать от волнения. — Вы написали ею стихи?
— Да. И пишет она просто превосходно.
Юмэ сложила ладони и приложила их ко лбу. На ее лицо вернулась мягкость. Мы достали блокноты. Кошки, решив, что сейчас будет новая порция еды, снова запели хором, но Юмэ с блокнотом в руках встала у окна.
— Будешь читать стоя?
— Раз уж мы будем читать по очереди, то давайте так.
— Хорошо, — согласился я. — Но это требует определенной смелости.
Юмэ в свете ночного Синдзюку казалась совсем другой, чем тогда, у гриля в баре. Этот новый образ невольно заставил меня вспомнить Жанну д’Арк, которую я никогда не видел. Пусть их имена не сохранились в летописях, в каждой стране были женщины, поднявшиеся во время смут и революций. И хотя это лишь мои фантазии, в облике Юмэ с блокнотом ощущалось то благородство, которое непременно должно было окружать их тоже.
Стоящая на фоне ночного Синдзюку Юмэ, вокруг ног которой вьются кошки. Юмэ, сменившая выражение лица на «я начну». Она еще не произнесла ни слова, а я уже пьянел — не от вина, а от чего-то иного.
— Первое стихотворение сегодня будет о Ёсиро.
— Ёсиро, — позвал я кота. — Это стихотворение о тебе. Слушай внимательно.
Ёсиро, умывавшийся поодаль, тихо мяукнул и поднял глаза.
Ёсиро
Ёсиро ведь не знает,
каким было небо над Синдзюку
В день его рождения.
Гул Кабуки-тё — за-за-за…
Зачем он появился? Зачем его мяуканье?
Ёсиро ведь не знает,
как гибко изгибается его стан,
когда он ловко карабкается на забор.
Как стремительно мчится он меж ног выпивших — уря-уря-уря!
Гениальный расчет мышц.
Ёсиро ведь не знает,
что он искусный попрошайка
и что в ту же секунду — чи-чи-чи! — способен вспыхнуть гневом.
Какую боль приносит
его кошачья оплеуха!
Но Ёсиро знает,
что мамаша из «Узу» на Золотой улице
угостит его украдкой.
Что мамаша из «Кики» будет гладить его
целый час — ня-ня-ня, ня-ня-ня…
И все же Ёсиро ведь не знает,
что в его круглых-прекруглых глазах
светится сапфир,
невиданный ни тем, кто охотится за драгоценными камнями,
ни даже музейным хранителем.
И вот сегодня вечером,
укладываясь в уютный клубок,
Ёсиро поет — ня-ня-ня, ня-ня-ня,
ня-ня-ня, ня-ня-ня.
Закончив читать, Юмэ сложила ладони, словно извиняясь, и слабо улыбнулась — и в этой робкой улыбке было что-то неотразимое. Я поймал себя на том, что зааплодировал чуть запоздало.
— Не надо аплодисментов… — Юмэ смущенно замахала руками. — И давайте без критики, хорошо? Мне станет тяжело.
— А, я полностью согласен. В общем, обращайся со мной как с новичком, помягче.
— Тогда ваша очередь, Яма-тян.
С тихим стоном я поднялся и встал у окна.
— Итак, прочитаю стихотворение о другом рыжем коте — Мамэтаро.
— А, о Мамэ-тян! Это стихи о тебе, слушай внимательно, — попросила его шутливо Юмэ.
Она решительно притянула к себе сидевшего рядом Мамэтаро. Рыжий усатый философ устроился у нее на коленях, словно знал, что сейчас речь пойдет именно о нем. Привычное выражение его мордочки не менялось: из уголка рта торчал косо высунутый язык, словно он сам собирался высмеять каждое произнесенное мною слово.
Мамэтаро
На крыше лавки с мандзю,
под фонарем у якотори — я,
Что же вижу я, как думаешь?
То, что истекает,
И то, что утекает.
Каждый, кто мчится по Синдзюку,
Со дня рождения истекает,
Ко дню исчезновения утекает.
Я слегка высовываю язык,
Чувствуя направление потока.
За отелем, где слышны стоны объятий,
У обочины, где вороны роются в мусоре,
Что же вижу я, как думаешь?
Тебя, что не может остаться,
И бесчисленные ритмы, что текут за тобой.
Я могу пролезть куда угодно —
Ведь я Мамэтаро.
Не о чем волноваться.
Если заблудился — вернись в поток,
Туда, где началось течение.
Я буду ждать тебя там.
И хотя Юмэ сама предложила не аплодировать, но, едва я закончил, она похлопала мне и протяжно произнесла:
— Хе-е-ей, вы как будто видите течение судьбы!
Я, почесывая голову, с горькой улыбкой ответил:
— Ну… да, возможно, такое и правда есть. Не знаю… почему-то, когда пытаешься писать что-то вроде стихов, кажется, будто коты о чем-то шепчут. Если записывать это как есть, получается не столько поэзия, сколько что-то вроде гадания.
— Но, возможно, это и есть твоя индивидуальность, Яма-тян…
— Кто знает…
Юмэ позвала:
— Мамэтаро…
Как бы обнимая его голову, она погладила кота и спустила с колен на пол. Мамэтаро один раз мяукнул высоким голосом:
— Мя-а-а-у!
Затем свернулся клубком рядом с Коко.
Я не сразу заметил, что черные кошки Бати и Поп, а также Анего вошли в комнату. Юмэ снова подошла к кладовке, достала пакет с кормом и на этот раз стала класть его не в миски, а на ладонь, предлагая тем, кто еще не ел.
Я сидел на стуле и смотрел на эту сцену. Мне захотелось сейчас же встать и обнять Юмэ сзади. Но, с трудом сдерживаясь, я перевел взгляд за окно. На небе висела луна. Ее не было видно еще мгновение назад, но теперь она плыла, излучая бледно-голубой свет. Из-за того, что луна склонилась к западу, ее стало видно с того места, где мы находились.
— Юмэ-тян, луна видна.
— А? И правда…
Луна идеально подходила к ночному пейзажу Синдзюку и к окну этого заброшенного здания. Мне вдруг пришло в голову: хотя лунный свет льется на всех, по-настоящему он достигает далеко не каждого сердца. И мы с Юмэ пытаемся донести его как слова-посредники не для многих, а для одного-единственного человека, что сейчас рядом.
— Теперь моя очередь, — сказала Юмэ, перелистывая блокнот. — Можно про кота, с которым уже не встретиться?
— Да, конечно, я хочу послушать. Про какого?
— Про Стинга.
В моей голове возникло лицо британского рок-певца. Неужели имя взяли прямо с него?
— Тогда я начну, — прочистив горло, сказала Юмэ.
Стинг
Мчится. Мчится, не зная преград.
Мчится Стинг сквозь синдзюкскую тьму.
Су-у, су-у, су-у…
Шаги давно потерялись во мраке —
никто не догонит тебя.
Стинг, отзвук… Стинг.
Кричит. Кричит поверх голосов,
из тени в тень, за домами у районной управы.
Ни-и, ни-и, ни-и…
Ты кричишь даже в стертой памяти,
высоким голосом бросаешь вызов тени.
