– У тебя губная помада размазалась, – заметила Сисси, поглядев на Рейчел. – Он пытался целовать тебя?
Рейчел потерла рукой губы. В машине майор всеми силами старался добыть ее адрес и телефонный номер в Дрейтонвилле, что льстило ей, но в этот момент было совсем не нужно.
Дарси вздохнула.
– В другой раз мы все распланируем гораздо лучше. – Она откинулась назад, опираясь на локти. Ее белокурая красота, подчеркнутая атласным черным облегающим платьем и каплевидными бриллиантовыми серьгами, контрастировала с рыжими волосами Рейчел, ее белым платьем и жемчугами.
– Ох, Рейчел, милочка, ты даже не представляешь, какое оживление вызвало твое появление! Это просто наслаждение – представить Чарлстону красавицу, которая может свести с ума любого мужчину.
Думаю, что ни один холостяк не будет хорошо спатьэтой ночью. Когда ты приедешь в другой раз, у нас будет больше времени походить по магазинам и закупить множество вещей, без которых нельзя пускаться в это плавание, золотко. Я была бы рада нарядить тебя. Ты просто поразила всех в Чарлстоне сегодня ночью… нет, вчера, – поправилась она, взглянув на золотые часики на запястье. – Сисси, в опере все пришли в волнение, можно было услышать, как люди привстают со своих кресел, чтобы рассмотреть Рейчел, а программки у всех так и трепетали. Там, конечно, больше подходящих людей, чем на морской или воздушной базе. Клянусь, когда во втором ант акте двое молодых людей из Айзерда подошли поближе и прохаживались неподалеку, майор Ферман готов был просто убить их! Рейчел, ты еще ничего здесь не видела. Мы представим тебя целой стае холостяков старого Чарлстона, они просто с ума сойдут Знаешь, мы ведь здесь даже играем в поло – унаследованное богатство, банковское дело и, разумеется, владельцы старых плантаций, такие, как Мидлтоны и Ретты. У тебя будет ощущение, что ты не уезжала из Филадельфии. – Она погладила Рейчел по руке.
– Когда ты сможешь приехать к нам снова? – допытывалась Сисси.
Рейчел вздохнула. Объяснить, что с ней происходит, было довольно трудно.
– Я подумаю, – ответила она уклончиво.
Но у нее уже сложилось решение.
Еще не было десяти утра – Сисси и Дарси, посещавшие церковь довольно редко, еще спали, – а Рейчел уже вышла из дома Батлеров и пошла по Кинг-стрит на запад. Ежемесячное собрание религиозного общества друзей, или квакеров – это название более распространено, – происходило в одном из знаменитых чарлстонских особняков, построенных в восемнадцатом веке, выходивших прямо на улицу и выглядевших так, словно они часть двойного дома, вторая половина которого исчезла. Это были прямые, без выступов, здания, наверху виднелись каминные трубы, большинство домов было окружено огражденными садами с массой ароматных цветов и кустарников. Благодаря им узкие улочки казались перенесенными из какого-то маленького английского городка. Дом, где проходили ежемесячные собрания, как и большинство старых чарлстонских домов, оказался неподалеку – в радиусе пешей прогулки.
В комнате на верхнем этаже дома было пусто и спокойно. Кружком стояли виндзорские стулья. Здесь собралось около двадцати человек, в большинстве своем среднего возраста. Женщины в мягком твиде, мужчины в деловых костюмах. Несколько молодых людей, кое-кто из них в джинсах и футболках – это был современный вариант простой одежды квакеров, – стояли группками, беседуя и приветствуя приходящих. И сразу же кто-то подошел к Рейчел, представился, спросил, как ей работается в Дре Итон вилле, пригласил приезжать в Чарлстон на собрания, когда она сможет.
Ровно в десять, как по невидимому сигналу, члены общины расселись, и на них снизошла тишина. Рейчел тоже села, сложив руки на коленях, дожидаясь, когда придет сосредоточенность, она знала, что такой момент наступит. Но она не могла противиться желанию оглядеть присутствующих, угадать, кто старейшина, кто после часового богослужения подаст сигнал, означающий, что собрание закончено.
Выросши в семье квакеров, Рейчел привыкла к молчаливому богослужению с самого детства. Но она всегда сознавала, как и сегодня, ярким солнечным Утром, что такого рода воскресные богослужения понятны не каждому – без священников, проповедников, органной музыки, пения, – только каждый в ти-Шине совершает богослужение избранным им самим образом.
Но сегодня Рейчел никак не удавалось отогнать беспокойные думы. Она не знала, почему пришла на собрание квакеров, – она не ходила на них со дня смерти Дэна. Горькая утрата заставила ее отдалиться от всего, что могло послужить утешением и защитой. Решение взяться за работу мужа, принятое несколько месяцев назад, возможно, было своеобразной местью Комитету квакеров, которому принадлежала идея создания кооперативов, желанием продемонстрировать, что она лишь наемный работник.
Рейчел никак не удавалось сосредоточиться, мысли разбегались. И она ничего не могла с этим поделать. Для того чтобы просто сидеть и думать о своем, необязательно было приходить на собрание.
«Да, но ты же должна подумать обо всем этом, – услышала она внутренний голос. – И осознать, что смущена и боишься».
То, что предстало перед Рейчел в зеркале спальни Дарси, когда сестры наряжали ее, было откровением и ужаснуло ее. Она обманывала себя, думая после смерти Дэна, что утрата полного сил мужа и его любви оставили ее в пустоте, где ничего не происходит. Потому что нечто все-таки произошло.
Для квакеров характерна упорядоченность внутренней жизни, позволяющая им справляться с трудными внешними обстоятельствами. Эти слова не утешали, они заставляли ее задавать себе мучительные вопросы.
Причиной смятения Рейчел было случившееся в Дреитонвилле в ночь перед ее отъездом. Она не хотела признаться себе в том, что пережитое унижение напугало ее настолько, что ей не хотелось возвращаться. Она, Рейчел Гудбоди Бринтон, не хотела разбираться с последствиями своей ошибки.
«Но ведь это моя собственная вина», – решительно сказала себе Рейчел. Она позволила страсти взять над собой верх. Она не могла больше уверять себя, что здесь было что-то иное, – записка и деньги, оставленные Тилсоном, были тому доказательством.
Если бы она сумела признать, что человеку присущи ошибки, и вернуться в Дрейтонвилл и продолжать работать в кооперативе, зная, что может жить, помня о своем безрассудстве, это означало бы, что она рано или поздно вернет себе внутренний свет. «Лучше, – печально подумала она, – чем в прошлом году». Лучше, чем когда после смерти мужа она позволила себе предаться отчаянию.
«Я вернусь туда, – дала себе обет Рейчел, глядя на торжественные лица, склоненные в безмолвной молитве. – Я начну сначала. Я смогу сделать больше».
