Сотрудники спецслужбы «Сигуранца» трезво оценили возможную угрозу разрастания сопротивления на юго-востоке Украины (Транснистрии). В аналитическом докладе этой организации отмечались успехи советской власти в деле воспитания лояльного поколения: «Благодаря совершенно отличному способу мышления масс населения в СССР по сравнению с населением других стран — способа мышления, созданного специальным воспитанием на протяжении 23-х лет, НКВД удается еще выполнять порученное ему задание. С этой целью он использует террор против населения потерянных территорий, осуществляемый своими органами — “партизанами”»[353]. Специалисты «Сигуранцы» предложили руководству страны целый комплекс мероприятий: «Применение радикальных действий против партизан, о которых известно, что они партизаны», «интернирование в лагеря в зоны с полной безопасностью всех пассивных партизан» (т. е. помощников партизан и выявленных подпольщиков), «решительные пропагандистские действия во всех областях и любыми средствами» в сочетании с «конструктивными достижениями на оккупированных территориях для борьбы с коммунизмом и для привлечения некоммунистического элемента» на сторону оккупантов[354].
В целом в рамках указанных предложений румынские органы и действовали.
Никаких особенно сложных мер на юго-востоке Украины новой властью предпринято не было. Самое главное, что для подавляющего большинства населения румыны обеспечили вполне приемлемые условия существования. Как сообщал агент НКВД УССР «Активист» в конце 1942 г., «В селах, оккупированных румынами, население пускает ночевать прохожих без разрешения полиции и прима-рии. Охрана дорог румынами производится очень слабо… Проверка документов румынскими солдатами у всех прохожих производится поверхностно, если ходок будет обходить все посты, то можно без документов идти куда угодно. В базарные дни, т. е. в воскресенье. в связи с большим движением крестьян на базар, проверка документов не производится. (…) В селах у румын можно ходить и днем и ночью, играть на гармошке, устраивать пляски, песни. (…) На территории, оккупированной немцами, режим в тысячу раз жестче, чем у румын.
Вольному населению категорически запрещается появляться на улице позже 20 часов, за появление после 20 часов лица расстреливаются немцами без всякого предупреждения…»[355] Чтобы увеличить преданность аппарата и минимизировать возможность проникновения советских агентов в силовые структуры, в Бессарабии, Буковине и Транснистрии не создавалась вспомогательная украинская полиция на уровне отдельно действующих структур: ситуацию контролировали румынская полиция, жандармерия и спецслужба — «Сигуранца».
В ходе проведения антипартизанских операций не истреблялись все, кто попадался под руку в районе оперативной активности советских коммандос, а уничтожались непосредственно бойцы, диверсанты и разведчики. Помощники партизан и коммунистические подпольщики арестовывались и отправлялись в заключение, лишь в ряде случаев — расстреливались, а перед приходом Красной армии многие заключенные вообще освобождались[356]. Среди местных жителей румынские силовые структуры наладили систему осведомителей, которые моментально сообщали властям о появлении на территории красных, которых на юго-восток Украины преимущественно забрасывали с парашютами. Приезжавшая полиция или жандармерия, а с приближением фронта, т. е. с начала 1944 г. — и тыловые структуры Вермахта — уничтожали или брали в плен парашютистов[357]. Для последних едва ли не единственной возможностью выжить оставался пассивный стиль поведения — не проявлять пропагандистской, организаторской, боевой и диверсионной активности, да и это не было гарантией сохранения жизни. Как сообщалось в справке УШПД, в Буковине, где основная часть населения была украинцами, последние были лояльны властям: «Разведданные можно получать только лишь ведением собственной [войсковой] разведки [партизанских групп], т. к. приобрести агентуру совершенно невозможно… Местных партизанских отрядов в данном районе нет… На данном участке десантная группа в 10–12 чел. успешно действовать не может. Такие группы необходимо выбрасывать вглубь территории противника (т. е. непосредственно в Румынию. — А. Г.)… Чем глубже от линии фронта на территорию противника, тем лучше условия для существования партизанских групп»[358].
Пожалуй, единственным по-настоящему слабым местом борьбы румын с партизанами и агентурой являлась коррупция. За взятку полицейские готовы были отпустить даже обреченного на расстрел пленного боевика.
Ну и третья важная причина, по которой немцы проиграли войну партизанам, не имеет ничего общего с прусской национальной традицией, поскольку была следствием только и исключительно нацизма, гитлеровского стиля правления. Речь идет о явлении, которое по-русски принято называть ведомственностью, а в немецкой историографии — борьбой компетенций или конкуренцией полномочий[359]. В упорядоченный прусский государственный аппарат НСДАП внесла бюрократизацию и хаос. Если служащий кайзера воспринимал государство почти как священный, а самое главное — единый организм, то нацистские бонзы мыслили в феодальных категориях и заботу об интересах всей госсистемы заменили преданностью начальнику и ведомству.
В отношении антипартизанской борьбы это привело сразу к нескольким последствиям.
С середины 1942 г. борьба с «бандитизмом» на оккупированной советской территории была хоть как-то централизована, возложена на СС. При этом Вермахт неохотно делился сферами ответственности. В течение нескольких месяцев шел передел областей компетенции. Генрих Гиммлер в отчете в конце 1942 г. отметил победу СС: «Дальнейшие сложности для текущих [антипартизанских] акций, — например, [существовавшая] вопреки приказу фюрера постоянная непроясненность с Вермахтом [вопроса] об исполнении приказаний — ликвидированы»[360]. Однако после этого никаких успехов в антипартизанской борьбе немцами достигнуто не было.
Представители СС не были очень сильно заинтересованы в успехах операций против партизан. Описывая действительно нарастающую угрозу тылу, руководители СС постоянно выпрашивали у высшего руководства рейха новые средства и силы, при этом о каком-то рациональном использовании уже имеющихся ресурсов говорить не приходилось.
Лишь в незначительной степени объектами партизанских атак были посты полиции, также входившей в ведомство Гиммлера, полицейские батальоны и части ваффен-СС. То есть СС — главный инструмент обеспечения спокойного тыла — партизан не особенно интересовало. В этом смысле по крайней мере некорректен советский историко-пропагандистский штамп о «народных мстителях»: как раз тем, кто особенно зверствовал, советские партизаны мстить не стремились. Зато их внимание привлекали, во-первых, хозяйственные объекты (прежде всего в сельской местности) и, во-вторых, коммуникации — в основном железные дороги. Разрушая экономику, с помощью террора затрудняя работу немецкой гражданской администрации, советские партизаны причиняли существенное беспокойство Восточному министерству Альфреда Розенберга и не подчиненным ему напрямую рейхс-, генерал- и гебитскомиссарам, а также представителям многочисленных нацистских экономических учреждений и ведомств, ответственных за эксплуатацию захваченных территорий. Охрана железных дорог либо прямо находилась в ведении Вермахта, либо, в других случаях, Вермахт был кровно заинтересован в их нормальной работе, которой препятствовали партизаны. Вермахт, гражданская администрация и СС, в том числе входившая в это ведомство полиция, и в 1943–1944 гг. также находились в постоянной борьбе компетенций. Не стоит и говорить о том, что представители этих организаций попросту спесиво относились друг к другу на личном уровне.
Офицеры и генералы СС считали элиту Вермахта скопищем отсталых служак, косных и реакционных представителей «бывшей Германии». В свою очередь, командный состав Вермахта смотрел на коллег из СС как на кровожадный нацистский сброд, своими зверствами пятнающий немецкий мундир, отребье, не имеющее представления о традициях и чести. И те и другие одинаково высокомерно глядели на «тыловых крыс» — самовлюбленных, чванливых и неумелых «золотых фазанов» из гражданской оккупационной администрации. Последние держали силовиков за безмозглых солдафонов.
На практике все это приводило к следующему: при увеличении партизанских атак гражданская администрация и Вермахт, а также имперское управление железных дорог бомбардировали записками с просьбой о помощи как свое руководство, так и функционирующие параллельно на оккупированной территории полицейские структуры. Когда масса этих тревожных посланий становилась критической, либо Гитлер давал Гиммлеру приказ исправить ситуацию, либо сам глава СС, не дожидаясь замечания своего руководителя, отдавал вниз по инстанции указания о проведении антипартизанской операции. Последняя в принципе является крайне сложным типом боевых действий и, даже при наличии численного превосходства над противником, очень опасна для тех, кто ищет и преследует по лесам и болотам партизан, пытается их уничтожить или взять в плен. Сводка СД уже в сентябре 1942 г., оправдывая неудачи ведомства Гиммлера, указывала на мастерство советских коммандос: «Шайки тактически хорошо руководимы. При централизованных мероприятиях по борьбе с бандами или значительном применении полицейских сил они разделяются на маленькие [отряды], для того, чтобы сделать невозможным преследование, разделить посланные за ними силы и поодиночке их уничтожить»[361]. При этом, если офицер, проводящий, например, облаву, или погоню за партизанским отрядом, действительно заинтересован в ее успехе, то он должен быть готов к потерям среди личного состава вверенной ему военной части. А в донесениях командиров СС сведения о собственных потерях зачастую заставляют успомниться, была ли вообще проведена операция, или же несколько эсэсовцев погибло, скажем, от неосторожного обращения с оружием. Внутренние войска НКВД в борьбе против УПА также не достигли впечатляющих военных успехов, но из-за большей централизации управления и наличия больших сил интенсивность антипартизанских мероприятий коммунистов в Западной Украине была по крайней мере, не низкой. О большевиках один из украинских повстанцев говорил со смесью опасения и уважения:
