из Сухолесья. Какой-то ты необразованный. Нечистки веселиться любят – могут и навсегда тебя забрать, если сам предлагаешь.
– А ты нечистка? – только и спрашивает Вран.
Девушка продолжает идти к нему, неторопливо, изящно, каждый шаг как кусочек танца, плавного и завораживающего. Девки из деревни бы удавились, такой шаг увидев. Они-то только для прыжков в хороводах годятся.
– А ты как думаешь? – спрашивает девушка в ответ.
И, не успевает Вран и слова сказать, разворачивается к нему спиной – и Вран вдруг понимает, что приближалась она не к нему, а к ножам.
Лёгкая, как пёрышко, и стремительная, как стрела; девушка отталкивается от земли, одним ловким, отточенным движением переворачивается в воздухе – и приземляется на ноги по другую сторону ножей.
А потом поворачивается к Врану.
– Как-то не работает, красавец, – заключает она.
«Красавец». Она говорит это уже второй раз – и говорит без всякой насмешки, спокойно, словно так и есть. Врана так ещё не называли. Кто бы додумался? Вран не уродлив, но и не настолько хорош собой, чтобы девушки ему такие приятные слова дарили. У них в общине вообще девушек немного – и все на других заглядываются, а не на него. Крепко сбитый Деян, чернявый, но высокий Войко, заливающийся утренним соловьём Ратко, чьи истории собирается слушать вся деревня, – девкам есть из кого выбирать, да и все парни уже давно обряд посвящения прошли.
А Вран…
– Ножи же не ты втыкала, – находится Вран. – И заговор не ты читала. Конечно, никто из хозяев ничего не понял.
Звонкий смех девушки вновь полянку наполняет.
– Ну нет, красавец, не буду я всё это повторять, – говорит девушка, отсмеявшись. – Да и отвар свой ты весь на себя потратил… А скажи мне – что это всё-таки за хозяева такие?
И снова не поймёшь – то ли притворяется, то ли правда не знает. Вран обхватывает себя руками за плечи: холодно, всё ещё холодно, но идти в деревню как-то не хочется. Да и пустит ли?
– Хозяева леса, красавица, – коротко объясняет он, наблюдая за её лицом.
Но на лице девушки – одно непроницаемое любопытство.
– Так какие хозяева-то?
Вран вздыхает.
– Серый-братец, серая-сестрица, – говорит он. – Чомор, например. Да мало ли здесь хозяев? Всех не перечислишь.
– Чомор уже десятый сон видит, – улыбается девушка. – А волки просто так своими не сделают. Неужели думаешь, что им твоего заговора достаточно да прыжков через ножики? Так волками не становятся.
– А как – становятся?
Девушка ведёт плечом.
– А зачем тебе?
Ох…
Вран даже не знает, с чего начать.
С рождения своего, что ли?
Или ещё раньше?
Мать Врана, когда его носила, волка увидела в лесу – добрый знак, считай, благословение: точно ребёночек волком будет. Родился Вран зимой, тоже в просинец – волчий месяц, да ещё и ногами вперёд. Тяжёлые были роды, но мать выжила – ещё одно подтверждение того, что за своего приняли, мать сберегли. Волки всегда семьи берегут, за это их и любят.
Волков в деревне уже давно не рождалось, ни при ком из ныне живущих – но бабки-шептуньи рассказывают, что ещё во времена их бабок сразу три волка было, а уж ещё раньше и вовсе каждый год кто-то перевёртыша приносил. Сильная раньше была деревня, процветающая, все её стороной обходили, а если и приходили, то шкуры не на мёд меняли, а просто дарили – чтобы задобрить. А потом что-то не так пошло, и до сих пор идёт.
Вран новой надеждой должен был стать, новой силой. Укрепить общину, может, даже за собой повести, чтобы к соседям прийти и сказать: присоединяйтесь к нам, а то силой возьмём. Пока Вран маленьким был, даже говорить не умел, старейшины всегда у него совета спрашивали, с помощью него к хозяевам обращались – и как будто даже ответ получали. Холили и лелеяли Врана. Пылинки с него сдували. Ждали, когда он вырастет поскорее, чтобы первый раз в волка обратиться.
По праву рождения Врана сразу в охотники записали, не в какие-то собиратели или земледельцы. С детства на охоту брали, оружие в руки давали, с хозяевами общаться учили. И всё смотрели, с надеждой смотрели: не откликнется ли кто из хозяев? Не бросится ли сам Вран вдруг по зову неведомому в чащу деревьев непроглядную, не выйдет ли оттуда серым волком?
Вран не бросался. Не выходил.
Когда Врану исполнилось двенадцать лет, община засомневалась. Волосы Врана так и не посеребрились, остались тёмно-русыми; глаза тоже в два янтаря не превратились, по-прежнему смотрели на всех морозной синевой ночного просинецкого неба. Невысоким Вран был, худоватым, бегал быстро, но за зайцем не поспевал, куропатку на лету не сбивал, только стрелы зря тратил. По-другому начали на Врана поглядывать: с жалостью. «Эх, – говорили эти взгляды, – не сдюжил мальчик».
И Вран понял: надо брать дело в свои руки.
Уже и забыли все свои надежды на него, уже из охотников его в мёдники перевели, потому что всё-таки ловким был и по деревьям без труда лазил, – а Вран всё помнил. Уже и мать на других сыновьях сосредоточилась, уже они надеждой общины стали, уже другой мальчик в просинец родился, – а Вран всё помнил. Уже и отец его, один из старейшин, перестал его на волчьи праздники подзывать, чтобы он хозяевам через себя просьбы деревни передал, – а Вран всё помнил. Вран твёрдо знал: это просто большая ошибка. Ему суждено волком стать, и он им станет. И всем ещё покажет.
– …а как зовут-то тебя, красавица? – спрашивает Вран, слегка встряхнув головой: неприятные эти воспоминания, плохие, тяжёлые. – Моё имя ты уже знаешь.
– Да, занятное имя, – кивает девушка – и по странной внимательности в глазах её Врану вдруг кажется: поняла что-то, почуяла, что задумался он не просто так. – Вран – это как врун?
– Нет, красавица, это как ворон, – отвечает Вран.
И, конечно, врёт. Никаким Вороном его бы в жизни не назвали: кому это надо волчьего наследника чужим именем нарекать? Так и неприятности себе нажить можно. Но не нравится Врану его имя, не врун он вовсе, так – только если совсем приспичит. Дурацкие эти обереговые имена, никакого смысла в них, по мнению Врана, нет: какой толк нечисток путать, сына Грязным или Некрасом зовя? Нечистка-то придёт и увидит, что сын очень даже чист и красив. А Вран правда на ворона похоже. У воронов много с волками общего: хищные, хитрые, умные, в стаи собираются, землю свою защищают, а главное – и Чомор их любит, и Земля-мать, и Небо-отец.
– Ворон
