двумя недовольными огоньками поблескивают. И пробегается у него холодок по позвоночнику – необычный холодок, потусторонний такой.
– Как пожелаешь, красавица, – говорит он поспешно. – Только горшочек принеси обязательно.
– Обязательно, – эхом повторяет девушка. – А теперь рассказывай. И иди скорее, а то совсем к месту примёрзнешь.
Заботливая какая. Видно, ещё с ним не наигралась.
– Ну хорошо, – говорит он, трогаясь с места. – Зачем я хочу лютым стать… Ну а почему бы и нет? Кем мне ещё хотеть становиться – вороной, что ли? У нас в деревне так считают: если воля есть, то вол… лютый на тебя внимание обратит, главное – правильно попросить.
– И что, – спрашивает девушка, вновь идущая спиной вперёд. – Что же ты просишь всё неправильно?
– А никто не знает, как правильно просить, красавица, – отвечает Вран. Деревья начинают медленно расступаться – но это только половина пути. – А кто знает, тот уже не скажет. О лютах слышала, наверное? Может, и видела?
– О ком о ком
Сама ведь врёт и не краснеет – если вообще краснеть умеет.
– О племени лютов, что в глубине этого леса живёт, – поясняет Вран, решивший играть по её правилам. – Людей, которые серому понравились, и он их своими сделал. Теперь они где-то там, в своём мире обитают, а к нам не выходят. Из нашей деревни несколько поколений назад так люди уходили, да там и оставались. Не хотелось им к нам возвращаться. Там-то лучше.
– Не хотелось? – хмыкает девушка. – А может, не моглось? Может, они, наоборот, твоему серому не понравились? Когда люди в одиночку в лес уходят, всякое может случиться. И люты тут совершенно ни при чём.
– У серого нет причин за обычные просьбы наказывать, – возражает Вран. – Серый в основном либо в стороне стоит, либо помогает, это не медведь тебе какой-нибудь.
– Ну, допустим, – говорит девушка. – Но что-то… тухленький у тебя рассказ, Вран из Сухолесья. Мы ещё до деревни твоей не дошли, а он уже закончился. Расскажи мне о чём-нибудь другом. Как ещё ты к волку обращался?
– Говорила же, что видела.
– Может, не всё видела, – прищуривается девушка. – Может, не всё расслышала. Ты расскажи мне, расскажи. Путь долгий, а рассказывать ты умеешь – когда не выдумываешь.
Хрустит снег под ногами, чернеет небо над головой, путеводной наземной звездой вырисовывается перед Враном лицо девушки: он уже и не очень-то соображает, куда идёт, холод последние крохи разума разбрасывает, может, уже начала она его дурить, своими тропами от дома уводить да в глаза ему преданно смотреть.
– Хорошо, – говорит Вран.
Врану на самом деле есть что ей рассказать. Эти-то истории её наверняка увлекут – позабавят, во всяком случае.
Когда Вран понял, что дело дрянь и самостоятельно он в волка не превратится, сколько лютого не моли, сколько не представляй на охоте, что на четыре лапы встаёшь и шерстью обрастаешь, он взял дело в свои руки. Ни мать, ни отца расспрашивать не стал, хотя по возрасту они очень даже подходили – старыми были, мудрыми, все заговоры и способы знали. Начал сведения сам собирать, по крупицам.
Жила в деревне древняя бабка-ведунья, рассыпающаяся, зайдёшь к ней, выйдешь – а она уже и забудет, что ты у неё был. Идеально, как раз то, что нужно. К ней Вран и зачастил – только вот сам забыл, что у ведуньи ученица была, та самая зелейница.
Ведунья Врану много чего советовала, один совет невыполнимее другого. Сначала сказала уверенно: надо просто из водоёма попить, из которого до этого волки пили, и сразу всё получится – тем более, что от рождения тебе это дано, нужно только волка своего внутреннего подтолкнуть. «Ого, – подумал Вран тогда. – Так просто».
Водоём было найти несложно: не так уж и много их в лесу, этих водоёмов, а волки частенько мимо пробегают – наверняка хотя бы раз пили. Вран отпил из одного. Из другого. Из третьего. Ничего не получалось – он вернулся к ведунье. Ведунья задумалась, хлопнула себя по лбу и сказала: «А ты что же, милый мой, не в серой одёжке это делал?»
«В серой одёжке». И правда – как Вран сам до этого не догадался?
Что ж, серая одёжка у них в деревне была, даже в нескольких штуках – обрядовая, для старейшин. Повезло, что отец Врана был одним из них. Вран у него перебитую в меховую накидку волчью шкуру и стащил; никто ради этой шкуры волка, конечно, не убивал, нашли мёртвым в лесу, поняли, что сам пришёл – им помочь. И заново началось: одна речушка, второе озерце, третье болотце. И опять – никаких плодов.
«А ты что, о речках подумал? – удивилась ведунья. – Нет, мой милый, надо из следа лютого испить, какие тебе речки?»
Замечательно. Вран уже начал сомневаться, что ведунья вообще хоть в чём-то сведуща, но на помощь вдруг пришла юная зелейница.
«Ты на неё не сердись, – сказала. – Она уж целый век прожила, слишком много знает, вот и путается всё в голове. Пойдём лучше вместе в лес – я знаю, где там тропы серые».
До этого Вран с зелейницей и двумя словами не перебрасывался – странная девка была, не дурная, но уж больно хитролицая. И имя такое нелепое – Латута. Действительно Латута с ним в лес пошла, действительно след волчий нашла. Чудной след был – один-единственный, до краёв водой наполненный, хотя никакого дождя уж неделю не было. Но Вран подумал – ладно. Может, специально для него волк послал, чтобы подсобить.
Что специально для него – это Вран угадал.
Стоило Врану на четвереньки опуститься да к следу наклониться, грянул хохот. Выскочили из-за деревьев и Войко, и Ратко, и даже Деян, которого Вран когда-то другом своим считал. Двенадцать лет тогда Врану было – много уже времени прошло, уже шесть раз по двенадцать волк луну съедал, теперь он друзьями никого не называет.
А след волчий чем-то скисшим, перебродившим отдавал – хорошо, что Вран его так и не попробовал.
Тогда Вран понял: нужно действовать хитрее. Скрытнее.
Ни с какими ведуньями ни при каких Латутах он больше не разговаривал, деревенским больше о своих надеждах не рассказывал – только они всё равно откуда-то всё прознавали, деревенские. Вран с гостями из других деревень общался, с менялами в месяцы обмена, из обрывков чужих разговоров что-то новое узнавал, из пьяных россказней во время провожаний тех, чьи души в Ирий улетели. Много было этих россказней – одни причудливее других. Через что только Вран не прыгал, во что только
