И плакал Давид о сыне своем во все дни». Сегодня после тысячи лет изменений и конфликтов два возможных государства-преемника этих семи царств на десятилетия застряли в практически безвыходной ситуации. Одно из них, несмотря на свою подавляющую военную силу, так и не смогло установить настоящего мира, другому, которое почти задушили, грозит так никогда и не увидеть светлого дня.
Конечно, природа человека убаюкивает его мыслью, что несчастья случаются только с другими. Имперские или бывшие имперские нации с особенным упорством не желают сознавать, как быстро меняется реальность. Жившие прекрасной жизнью в середине XX века и выстоявшие вопреки всему в наш «решающий час» британцы рискуют поддаться иллюзии, говорящей им, что их положение все так же прекрасно, что их институты по-прежнему вне конкуренции, что их государство – это что-то вечное. В частности, англичане пребывают в блаженном неведении, что в 1922 году начался и, вероятно, продолжится распад Соединенного Королевства. Они хуже сознают сложность идентичностей, чем валлийцы, шотландцы или ирландцы. Поэтому, когда придет конец, это станет неожиданностью. Те, кто всерьез верит, что «всегда будет Англия», храбрятся напоказ. Недаром один из самых стойких английских поэтов, писавший свою «Элегию» в мирной тишине церковного кладбища в Стоук-Поджес, подвел неизбежный итог, что ждет и государства, и индивидуумов. Томас Грей сознавал, чего стоит наша тщеславная сущность:
Помпезность власти или знати лоск,
Богатство, красота – ничто не значат,
Пред неизбежностью – сгорает воск,
И все ложатся в землю, не иначе.
Раньше или позже, но всегда наступает момент окончательного удара. После разгрома великого германского рейха в 1945 году были написаны еще несколько некрологов по европейским государствам. Это Германская Демократическая Республика (1990 г.), Советский Союз (1991 г.), Чехословакия (1992 г.) и Югославия (2006 г.). И это определенно не конец. Кто будет следующим? – сложный вопрос. Судя по нынешней дисфункции, европейской «хромой уткой» может стать Бельгия или, пожалуй, Италия. Сказать невозможно. И никто не может с уверенностью предсказать, что будет с пополнением в европейской семье – Республикой Косово: выплывет она или утонет. Но каждый, кто воображает, что закон изменчивости к нему неприменим, живет в Нефелококкигии (слово, придуманное Аристофаном, чтобы заставить слушателей остановиться и подумать).
Возможно, у современного образования есть какой-то ответ. В не столь далекие времена, когда все образованные европейцы учились на смеси христианских проповедей и древних классиков, всем была слишком хорошо знакома идея смертности как государств, так и индивидуумов. Хотя христианскими заповедями широко пренебрегали, они действительно говорили о царстве «не от мира сего». Классики, пропагандировавшие ценности, считавшиеся универсальными, являлись продуктом почтенной, но мертвой цивилизации. «Слава, что Грецией была» и «величие, что звалось Римом» испарились тысячи лет тому назад. Их постигла судьба Карфагена и Тира, но они по-прежнему живы в умах людей.
Каким-то образом мое обучение в школе и университете проскочило до того, как туда проникла гниль. В Болтонской школе я выучил латынь, начал учить греческий и, когда была моя очередь, читал вслух Библию в большом зале. Мои учителя по географии и истории, Билл Браун и Гарольд Портер, – оба убеждали учеников шестого класса читать книги на иностранных языках. В течение года, проведенного во французском Гренобле, я сидел в библиотеке, вгрызаясь в гранит трактатов Мишле и трудов Лависса, в надежде, что дальше станет проще. В Магдален-колледже меня ждало несравненное трио тьюторов: К.Б. Макферлейн, А.Дж. П. Тейлор и Джон Стойе. На самом первом уроке Макферлейн голосом нежным, как у его кошки, сказал мне, чтобы я «не верил всему, что прочтешь в книгах». Позже Тейлор сказал мне забыть о докторской степени и самому написать книгу, потому что «докторская по философии – это для посредственностей». Его политика была загадкой, его отношение к ученикам – добродушным, его лекции – великолепными, а стиль его сочинений – изысканным. Стойе, который в то время исследовал осаду Вены, помог мне расширить мои горизонты на Восток.
Будучи аспирантом в Суссексе, я учил русский, но это лишь излечило меня от любых панславистских иллюзий во время длительного пребывания в Польше. В Ягеллонском университете Кракова я оказался на попечении двух историков – Генриха Батовски и Юзефа Геровского, посвятивших свою карьеру сдерживанию посягательств тоталитарного режима и, как следствие, страстно веривших в существование исторической правды. Вернувшись в оксфордский колледж Святого Антония, я обнаружил себя у ног таких великанов, как Уильям Дикин, Макс Хейворд и Рональд Хингли, которые объединили в одно целое историю, политику, литературу и невероятные события военного времени. Моим руководителем был покойный Гарри Уиллеттс, специалист по Польше и России и переводчик Солженицына. Семинары по специальности он проводил на кухне своего дома на Черч-Уолк, где от его жены-полячки Галины все узнавали, что на самом деле означала сталинская депортация в Сибирь. Когда я в конце концов нашел место в Школе славистики и восточноевропейских исследований в Лондоне, то оказался в тени Хью Сетона-Уотсона, полиглота и человека огромных знаний, который на всем протяжении холодной войны не забывал, что Европа состоит из двух половин. Хью написал рецензию на мою первую книгу анонимно, как тогда было принято в TLS[4], в чем признался только спустя десять лет. Мы все в Школе славистики стремились донести реалии закрытых обществ до аудитории, живущей в открытом обществе. Мы все поддерживали слабое интеллектуальное пламя, которое вот-вот могло погаснуть. И это, собственно говоря, и было образованием.
Сегодня в этот сад ворвались варвары. Большинство школьников ничего не знают о Гомере и Вергилии, некоторые не получают никаких религиозных наставлений. История за свое и без того урезанное время в учебном плане вынуждена бороться с такими, видимо, более важными предметами, как экономика, IT, социология или изучение средств массовой информации. Материализм и потребительство заполонили все. Молодые люди вынуждены учиться в коконе, наполненном фальшивым оптимизмом. В отличие от своих родителей, бабушек и дедушек они растут, очень слабо ощущая неумолимое течение времени.
Следовательно, задача историка выходит за пределы обязанности сохранения генерализованной памяти. Когда повсеместно помнят лишь небольшое число событий прошлого в ущерб другим темам, заслуживающим внимания ничуть не меньше, возникает потребность в решительных исследователях, способных сойти с проторенного пути и восстановить некоторые из не столь модных памятных страниц. Это сродни работе экологов и защитников окружающей среды, заботящихся о сохранении существ, оказавшихся в опасности, или тех, кто, изучая судьбу додо или динозавров, создает реальную картину нашей планеты и ее перспективы. Данное исследование исчезнувших государств продиктовано любопытством аналогичного рода. Историк, который отправляется в
