– Тоже хочу в отпуск, – сообщил пилот. – Но у меня нескоро. Планы есть?
– Есть.
– На море? В столицу? В Европу?
– В третью столицу.
– Неинтересно.
– Посмотрим.
…Зеленое море шевелилось внизу. Зеленое море казалось пойманным в силок. Казалось: хочется ему вытянуться в реку и течь вверх. Куда-то к нам, потом выше… Я потрогал в кармане шуршащий пакет с дурью. Зря взял. Но уже взял, чего теперь.
Когда ж я выбирался отсюда? Дальше станции уж лет семь не вылезал, и на станцию последний раз три года назад. Тогда не до травы было, и не до девчонок…
«… – Ты не виноват.
– Знаю».
Но я еще одно знаю: хоть застрелись – не убедишь себя в том, что ты не господь-бог. И не провидец.
Молния попала в сарай. А в сарае возился Илюшка – сезонник, студент. Антенну какую-то навороченную собирал, Кулибин доморощенный…
В тот день было как вчера: я промок в лесу, развел костер. В пылающей реке барахталась птица с человеческими глазами. А когда вернулся – на поляне орущий стрекозел, носилки и Шурик зеленее травы.
Потом – станционная клиника и идиотская двухчасовая надежда на чудо.
«… – Миша, завтра родители парня приедут. Но тебе необязательно…
– Обязательно».
Три года мы с Шуркой не заводили речь про сезонных рабочих. И вот вчера опять гроза, птица в огненной реке, а сегодня студентка эта… к черту. Я улетаю и беду с собой уношу…
– Шур, как слышно?
– Плохо. Чего тебе?
– Пригляди там за барышней.
– Что?
– Повнимательней с новой сотрудницей.
– Шеф, кого ты лечишь?
– До связи.
– Отдыхай спокойно. Все будет в порядке.
Отбой.
Внизу показались игрушечные постройки станции.
«Город циклопов»
Что думает второй пилот Серега – его личное дело, а я люблю Среднеросск. Всегда любил.
В самый первый раз приехал сюда с родителями.
Тогда и я, и город были неприлично молоды: мне только исполнилось пять лет, а он едва перевалил за пятьсот тысяч жителей. Сейчас – несколько миллионов, не считая приезжих. Да и я давно уже не так обаятелен, как во времена неприличной молодости.
Конечно, пятьсот тысяч – ужасно круто по сравнению с масштабами районного городка, в котором мне довелось родиться и вырасти. Но тогда я еще не понимал таких чисел, они ровным счетом ничего не значили. Помню только: стоял у окошка в коридоре, состав шел через парк, примыкающий к вокзалу с запада (про запад я, естественно, тоже еще не знал), а деревья вдоль полотна дразнились разноцветными фонариками – был канун какого-то праздника, Дня города, кажется.
Ехали в купе «домашнего» поезда: мама работала проводницей на линии Москва – Среднеросск. Всего два часа пути (если на электричке – три), но родители почему-то боялись, что и это станет для ребенка слишком тяжелым испытанием. В следующих поездках время пролетало мгновенно – я полюбил стук колес и убегающие назад картинки за окнами. В дороге ты действительно свободен и живешь настоящим. Ничего другого не остается: прошлого уже нет, будущего еще нет. Непринципиально: идешь, едешь или летишь. Дорога – отсечка. Время между временем. Кто-то внутри тебя подводит итоги и строит планы, но ты не участвуешь в этом, поскольку принадлежишь другой вселенной – той, которая проплывает за окнами, иллюминаторами, или просто неспешно шагает тебе навстречу. Неуловимая другая вселенная, которая не существует и не может существовать в статике. Фигня, что это от тебя зависит. Что можно остановиться в любой точке пути. Остановиться можно, но тогда это окажется всего лишь еще одна точка обычного мира.
Когда я впервые почувствовал прикосновение параллельной вселенной? Может, в пять лет отроду и почувствовал – глядя на убегающие, синеватые в сумерках, деревья за окном и разноцветные огоньки, разбросанные по стволам и кронам.
Потом был вокзал, такси и такой же как парк вдоль полотна – весь в разноцветных лампочках – Среднеросск. Но я тогда уже клевал носом.
Проснулся утром в квартире родственников, перманентно возбужденных тем, что наконец удалось купить жилье в приличном городе. «Задумайся, Ника, это тебе не ваше Прибрежное!» – то и дело восклицала по поводу и без повода зануда-тетка, мамина сестра. Но фиг с ней, с теткой, это неважно. Важно, что чуть ли не в каждой подворотне работали мини-комплексы аттракционов, по улицам ходили артисты в костюмах персонажей наших и американских мультиков, а по небу летали в огромном количестве надувные шары и дирижабли. Наверно, для взрослых тоже что-то было, но я этого не помню.
Когда произносят «Среднеросск», в памяти возникает дирижабль, висящий в небе среди ворон и надувных шариков.
С тех пор я много раз сюда приезжал. После школы учился здесь, в Центральном естественнонаучном колледже – это было ужасно круто и обеспечивало чуть ли не беспрепятственное поступление в несколько серьезных вузов, включая Московский университет. Только потом оценил, каких денег стоило родителям мое пребывание в этом колледже.
Москву я тоже помню, но плохо: тот период моей жизни больше всего пострадал от амнезии. Когда смотрю телевизор или фотографии, узнаю многие места: вот здесь был, и здесь тоже был… но в целом воспоминания о студенческой жизни – стихийно сваленные в кучу разрозненные картинки, серо-черные почему-то. И дело тут, наверно, не в самом городе – хотя он вспоминается мне неуютным и агрессивным, похожим на огромную космическую окраину со свалкой погасших звезд и погибших планет, кишащую попрошайками и отморозками. И не в университетской жизни – нервной и дерганной по сравнению с учебой в колледже, сухой, взрослой – но не лишенной нормальных студенческих загулов и развлечений.
Дело в Казанском вокзале. В этой массивной жуткой будке, которую каждое поколение москвичей считает необходимым надстроить еще на пару этажей, бог весть для каких целей. А может, ее этажи сами растут, как годовые кольца у деревьев, кто их знает: Казанский вокзал, по сути своей, какая-то нечистая сила. Вообще он невысокий, даже в моем родном городке есть башни гораздо выше. Просто громоздкий, бестолковый. И жуткий. Когда мы с приятелем, порядком выпимши, вывалились ночью на платформу и увидели на фоне пасмурного неба здание вокзала, с нас даже хмель слетел – таким инфернальным ужасом повеяло от этого удолбища.
– Ворота в Москву для трех четвертей России, блин… – выдохнул мой друг.
Такой и осталась моя главная ассоциация. С тех пор когда звучит слово «Москва» в памяти возникает эта самая штука. И никакими аргументами никто не докажет мне, что страходолбище Казанской будки лучше серебристого дирижабля. О вкусах не спорят.
Среднеросск взрослел вместе со мной. Натыкаясь на грязь, стервозность, внешнюю и внутреннюю неустроенность растущего города, я не мог злиться и судить: это было как бы мое зеркало. Таков я сам, и нечего пенять.
Первую столицу я, кажется, тоже полюбил, но по-другому. То было какое-то болезненное садомазохистское чувство – может, присущее всем провинциалам, а может – мое личное, неважно. Сейчас воспоминания о московской жизни грузят вдвойне: университетский период – время неоправдавшихся надежд. Кладбище. А на кладбище вряд ли захочешь, к примеру, провести отпуск.
В принципе, все это личные ассоциативные дебри. Среднеросск и Москва для меня – краевые вешки. На зримом, вещественном уровне моя жизнь прошла на территории между Москвой и Среднеросском, на уровне внутреннем – между необъяснимым воздушно-трансцедентным счастьем и гнетущей инфернальной жутью.
***
Память вообще забавная штука. До последнего момента был уверен, что Вик Малов – рыжий, длинный, с контактными линзами, не в себе парень, которому пол-универа прочило великое будущее. Оказалось – вовсе нет, тот – Вит Белов, уже несколько лет как осевший во внешнем космосе, на Синильге. А Вик – совсем наоборот: маленький, толстый, чернявый. Такой же Малов, как я – Рабинович. Вечный тамада и душа компании, которого я помнил совсем смутно, поскольку будучи в компании надирался раньше всех. А еще Вик Малов – радио без выключателя: вот это вспомнилось очень быстро.
– Я тебя чуть не кинул, – сообщил он мне сразу после «здрассьте». – С чего-то решил, что ты прибываешь на Северный вокзал. Убей не знаю, с чего. Маразм, елки-палки.
В кафе, куда мы заскочили пообедать, и после – всю дорогу до гостиницы, пока я глазел в окно машины на дико изменившийся за семь лет город, Вик в подробностях рассказывал, кого и как он встречал последние два дня. Прибывших до меня было трое (слава богу, что не тридцать). Все мои попытки перевести разговор на животрепещущую тему не увенчались успехом. Стоило открыть рот, дабы произнести сакраментальное слово «уайтбол» – Вик тут же вспоминал очередную особенность кого-то из приглашенных или какую-нибудь значимую (с его точки зрения) деталь пребывания в городе Среднеросске. Ни слова о конечной цели путешествия, ни слова о феномене, ни слова об экспедиционных буднях.
