уйти к подруге, которая уже вовсю документировала этот «заповедник гоблинов» для нашего рабочего чата.
— Эй, Светик, не обижайся! — крикнул вслед Сидоров. — Мы ж любя! Лёха реально сегодня последний день с нами гуляет, вот мы и веселим его напоследок. Завтра же уезжает, Родина зовёт!
Вся моя злость мигом испарилась, сменившись каким-то липким, неприятным холодком под ложечкой. Уезжает? Завтра? Я невольно оглянулась. Лёша стоял один, отмахнувшись от друзей, и смотрел мне в след с такой тоской, что у меня снова заныло где-то в районе солнечного сплетения.
Дальше вечер пошёл по классическому сценарию: тосты «за учителей», танцы под Меладзе и попытки Галки Соколовой выведать размер моей зарплаты. Но в итоге мы с Лёшей оказались на террасе. Наедине.
* * *
Наблюдение Светы № 3: Если жизнь вдруг начинает напоминать финал турецкого сериала — со звёздами, покаянием и роковыми обстоятельствами — немедленно ущипните себя за самое мягкое место! Обычно это помогает вернуться в реальность до того, как вы совершите самую большую глупость в истории человечества.
На террасе было прохладно. Саратовская весна — она такая: днём солнце, вечером — ледниковый период. Но я не уходила. Я стояла, опершись на кованые перила, и смотрела на тёмную полосу Волги.
— Я ведь тогда, в школе… Правда дураком был, Свет.
Лёшка подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем услышала голос. Он нежно, почти невесомо провёл большим пальцем по моему плечу, там, где заканчивалась газовая шаль. По коже пробежал табун мурашек величиной со слона. А Рогожкин продолжал, и голос его вибрировал прямо у меня в затылке:
— Уши горели, когда пацаны ржали. «Светка-баржа», «смотри, палуба трещит»…
Из зала донёсся взрыв хохота и первые аккорды «Младшего лейтенанта». А здесь, в синеве первоапрельского вечера, реальность сузилась до размеров этой террасы. От Лёши пахло табаком, кожей и унылой мужской безнадёгой. И ещё — гвоздикой. Тот самый запах, который я ненавидела и обожала одновременно.
— Ты ведь тоже смеялся, Рогожкин, — я попыталась включить режим «Снежная Королева», но получилось слабо. — Не помнишь? Хохотал до икоты, когда я тебе записку с признанием в учебник физики подложила.
Лёша опустил голову, рассматривая носки своих не самых новых туфель. Его кадык судорожно дёрнулся.
— Мне было стыдно перед ребятами, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. — Сейчас понять не могу, почему так себя вёл. Дурак. Малолетка. А на самом деле смотрел на тебя и думал… «Какая же Света красивая».
Внутри меня всё завибрировало, как айфон на беззвучном режиме. Пятнадцать лет я строила карьеру, покупала шмотки в ЦУМе и училась язвить так, чтобы собеседник хотел застрелиться, и всё ради чего? Чтобы сейчас, от одного его «красивая», превратиться в лужицу ванильного пломбира на солнцепёке?
— Сложно в это поверить, — я машинально поправила шаль. — Ах, да! Первое апреля же… Розыгрыш? Сидоров подговорил?
— Какое, к чёрту, первое апреля, Света?! — он вдруг, схватив за плечи, резко развернул меня к себе. — Посмотри на меня. Мне завтра в часть. Понимаешь? Повестка — вот она. Я не знаю, вернусь ли. И я не хочу уходить туда, зная, что я — последний трус, который так и не признался женщине, которую любил всю жизнь.
Он дышал часто, прерывисто. В лучах фонаря его лицо казалось высеченным из камня — резким, честным, отчаянным.
— Столько баб было, Светик… Две жены, куча подруг… И всё не то. Всё какое-то искусственное, пластмассовое. А тебя увидел — и будто домой вернулся. В то время, когда всё было по-настоящему. Выходи за меня. Прямо завтра.
Я оторопела. В голове зашумело, будто я стою на палубе того самого теплохода, который сейчас прогудел на Волге.
— Лёш, ты с ума сошёл? — я нервно хихикнула. — Мы не виделись пятнадцать лет! В ЗАГСе очередь, после заявления нужно ждать месяц…
— Я всё узнал! — перебил он, сжимая мои ладони. — По повестке расписывают в день обращения. Без очереди. Без всей этой мишуры. Света, мне твои деньги не нужны, и твоя машина не нужна. Мне нужно знать, там… в окопе… что меня ждёт такая женщина. Моя жена. Которая верит в меня.
Он давил на самую больную мозоль — на моё желание быть нужной, быть любимой именно за то, какая я есть, а не за гонорары от рекламных кампаний. И я, Бажова Светлана, умная, саркастичная и успешная женщина, вдруг почувствовала, как по щеке катится глупая, горячая слеза.
— Ты правда этого хочешь? — сипло спросила я, заглядывая в его глаза, где отражались огни Саратова.
— Больше всего на свете, — твёрдо ответил Лёша.
И я кивнула. Согласилась. Поддалась этому безумию, забыв, что в жизни сценарии пишут не только добрые феи, но и очень злые шутники. Я ведь ещё не знала, что за дверью террасы Сидоров уже потирает руки, предвкушая завтрашнее шоу в ЗАГСе. Я просто хотела верить, что сказка возможна даже для «Светки-баржи».
Глава 2. Синдром жены декабриста и рояль в кустах итальянского пошива
Наблюдение Светы № 4: Если в коридоре ЗАГСа вы внезапно узнали, что стали объектом спора на ящик коньяка, не спешите рыдать и портить макияж. Слезами горю не поможешь, а вот хорошей подножкой судьбе — вполне.
2 апреля. Саратов
Утро встретило меня эйфорией надежды и Кристиной, которая преградила мне путь к выходу из отеля, как пограничник на секретном объекте. Воздух в номере был пропитан ароматом крепкого кофе и средством борьбы от тараканов. Но с теми, что живут в моей голове, это не срабатывало.
Крис стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я собралась прыгать с тарзанки в бассейн с серной кислотой.
— Бажова, остановись! — её голос вибрировал от плохо скрываемого ужаса. — Включи мозг, пока он окончательно не превратился в розовую сахарную вату. Ты не жена декабриста, ты сценарист рекламных роликов! Твой жанр — едкая комедия положений, а не «Титаник» в декорациях саратовского ЗАГСа. Вы не виделись пятнадцать лет! Ты знаешь о нём только то, что он два раза развёлся и не платит алименты!
— Узнаем друг друга по переписке, — я упрямо поправляла воротник белого кашемирового пальто, стараясь не смотреть подруге в глаза. — Лёша там, в окопе, будет знать, что я его жду. Это… это правильно, Крис. Это по-человечески. Я всю жизнь доказывала, что я достойна любви, а не насмешек. И вот — он просит меня стать его опорой.
— Ты законченная романтическая дурочка, — выдохнула Кристина, отступая и освобождая проход. —
