же вы натворили?
– Ничего. Мой отец был выслан. Так как я был тогда несовершеннолетний, то и я тоже.
– А почему ваш отец?..
Керн замолчал на мгновение. Год эмиграции научил его следить за каждым своим словом при разговоре с властями.
– На него поступил ложный донос как на политически неблагонадежного, – сказал он наконец.
– Еврей? – спросил писарь.
– По отцу. Мать немка.
– Ага.
Комиссар стряхнул на пол пепел сигареты.
– Почему же вы не остались в Германии?
– У нас отобрали паспорта и выслали. Если бы мы остались, нас бы посадили. А если уж сидеть, то лучше в другой стране, а не в Германии.
Комиссар сухо засмеялся.
– Могу себе представить. Как же вы без паспорта перешли через границу?
– На чешской границе тогда было достаточно простой справки с места жительства. У нас она еще была. С такой бумажкой в Чехословакии можно было жить три дня.
– А потом?
– Мы получили временную прописку. На три месяца. Потом нам снова пришлось уехать.
– Вы уже давно в Австрии?
– Три месяца.
– Почему вы не сообщили в полицию?
– Потому что тогда бы меня выселили.
– Гм. – Комиссар похлопал по ручке кресла. – Откуда вам это известно?
Керн умолчал, что, когда он и его родители в первый раз перешли австрийскую границу, они сразу же сообщили в полицию. В тот же день их отправили обратно.
Перейдя через границу во второй раз, они больше не сообщали об этом в полицию.
– Может быть, это не так? – спросил он.
– Не задавайте вопросов. Ваше дело – отвечать, – грубо оборвал писарь.
– Где теперь ваши родители? – спросил комиссар.
– Мать в Венгрии. Ее там прописали. У нее венгерское происхождение. Отец был арестован и выслан, когда меня не было в отеле. Я не знаю, где он!
– Ваша профессия?
– Был студентом.
– На что вы жили?
– У меня было немного денег.
– Сколько?
– Здесь двенадцать шиллингов. Остальное у знакомых. – Кроме этих двенадцати шиллингов, у Керна не было ни гроша. Он заработал их, торгуя мылом, духами и туалетной водой. Но если бы он в этом сознался, его оштрафовали бы за противозаконный труд.
Комиссар встал и зевнул.
– Это последний?
– Еще один внизу, – сказал писарь.
– Будет то же самое. Много шума из ничего. – Комиссар покосился на офицера. – Одни только иностранцы без прописки. Не похоже на коммунистический заговор, а? Кто сделал заявление?
– Хозяин такой же дыры. Только с клопами, – сказал писарь. – Конкуренция, вероятно.
Комиссар засмеялся. Вдруг он заметил, что Керн еще в комнате.
– Увести. Сами знаете, что положено: четырнадцать дней ареста и выселение. – Он еще раз зевнул. – Пойду съем гуляш и выпью пива.
Керна привели в камеру меньше прежней. Кроме него в ней находилось еще пять арестованных: в том числе поляк из пансиона. Через четверть часа привели и Штайнера. Он сел около Керна.
– Первый раз в тюряге, малыш?
Керн кивнул.
– Ну и как? Чувствуешь себя убийцей?
Керн скривил губы:
– Вроде того. Вы знаете, тюрьма… у меня еще старые представления об этом.
– Это еще не тюрьма, – поучал его Штайнер. – Это каталажка. Тюрьма будет потом.
– Ты уже был?
– Да. Сперва тяжело. Потом легче. Особенно зимой. По крайней мере, спокойно. Человек без паспорта – это труп в отпуске. Ему остается только покончить с собой, больше ничего.
– А с паспортом? С паспортом все равно не получишь разрешения на работу.
– Конечно, нет. Зато получишь право подыхать с голоду совершенно спокойно. А не на бегу. Это уже много.
Керн смотрел прямо перед собой. Штайнер похлопал его по плечу:
– Выше голову, крошка. Зато ты имеешь счастье жить в двадцатом веке – а это век культуры, прогресса и человечности.
– Здесь что, совсем не кормят? – спросил маленький человечек с лысиной, сидевший в углу на нарах. – Даже кофе не дают?
– Надо только позвонить кельнеру, – ответил Штайнер. – Он обязан принести меню. Имеются четыре меню на выбор. И разумеется, икра.
– Еда здесь плохо, – сказал поляк.
– Ох, да это наш Иисус Христос! – Штайнер с интересом рассматривал поляка. – Ты здесь свой?
– Еда плохо, – повторил поляк. – И мало еда.
– О боже! – сказал лысый из угла. – А у меня жареная курица в чемодане. И когда они нас только выпустят?
– Через две недели, – ответил Штайнер. – Обычный срок для эмигрантов без документов. Так, что ли, Иисус Христос? Ты-то знаешь!
– Четырнадцать дней, – подтвердил поляк. – Или больше. Еда очень мало. Очень плохо. Суп жидкий.
– Черт возьми! За это время курица испортится. – Лысый застонал. – Моя первая пулярка за два года. Копил на нее, собирал гроши. Хотел съесть сегодня на обед.
– Потерпите до вечера, – сказал Штайнер. – Вечером вы сможете вообразить, что вы ее уже съели. Вам станет легче.
– Что? Что за чушь вы несете? – Человек возмущенно посмотрел на Штайнера. – По-вашему, это одно и то же? Не говорите ерунды. Я ведь ее не ел. И кроме того, я бы оставил кусок на завтра.
– Тогда подождите до завтра.
– Мне это не есть плохо, – вмешался поляк. – Курица не ем.
– Еще бы, тебе плохо! У тебя же нет ее в чемодане, – возмущался человек в углу.
– И если бы был, мне не есть плохо! Не ем этот курица! Не любить. Тошнить потом! – Поляк выглядел очень довольным и рукой расчесывал бороду. – Мне не есть плохо без этот курица.
– Господи, да кому до вас дело? – закричал исступленно лысый.
– Даже если курица здесь – я не ел бы его! – объявил поляк с триумфом.
– Боже милостивый! Уже слыхали об этом! – Владелец курицы в отчаянии закрыл лицо руками.
– Пуляркой его не проймешь, – сказал Штайнер. – Наш Иисус Христос обладает на этот счет иммунитетом. Прямо Диоген в смысле жареных кур. А как насчет вареных?
– Тоже нет, – заявил поляк решительно.
– А если с перцем?
– Вообще не ел курица. – Поляк сиял.
– Я сойду с ума! – завопил владелец курицы, подвергаемый смертным мукам.
Штайнер обернулся.
– А яйца, Иисус Христос? Куриные яйца?
Сияние пропало.
– Яйки – да, яйки – очень вкусно. – На растрепанную бороду лег отсвет скорби. – Очень вкусно.
– Благодарение небу! Наконец-то уязвимое место в этом чуде совершенства!
– Яйки очень вкусно, – заверил поляк. – Четыре штук, шесть, двенадцать штук, варить шесть штук, другие жарить. И жареный картошка. Жареный картошка с салом.
– Я не могу больше этого слышать! Заткните этого обжору Иисуса! – бесновалась курица в чемодане.
– Господа, – произнес мягкий бас с русским акцентом, – зачем так нервничать из-за фантазии. У меня здесь бутылка водки. Позвольте вас просить. Водка согревает сердце и успокаивает душу. – Русский раскупорил бутылку, отпил и протянул бутылку Штайнеру. Тот сделал глоток
