пустой полуосвещенный салон… Мерно работали турбины, глаза закрылись, но спать не хотелось. Если вспомнить мои встречи с убитым и его спутниками, трудно в их поведении найти что-нибудь необычное. Трудно вообще судить о людях, которых видишь на отдыхе — раскованными, веселыми, щедрыми. Одеты они были модно, деньги, похоже, тратили легко, как люди, к тому привыкшие.
В салон кто-то вошел, и я открыл глаза. Наискось, через проход, на несколько кресел впереди меня села женщина. Разглядеть ее в полутьме я не смог. Она не шевелилась, и я вернулся к своим мыслям. Как много мне удастся узнать, зависит не только от моей настойчивости — от удачи в первую голову. Надеяться на чью-то зрительную память при сочинском коловращении нереально. Правда, я взял с собой фотографии убитого во всех ракурсах, он на них как живой. Что-что, а работать Виталий умеет. Постепенно я все-таки задремал и проснулся, когда самолет пошел на посадку. В салоне зажегся свет. Женщина сидела, закрыв глаза, на ней была форма стюардессы. Широкоскулое лицо, черные длинные волосы. Про такие лица в своих документах мы пишем: «монгольского типа». Она вздохнула и открыла глаза, распрямилась, замерла на секунду, потом резко встала и вышла из салона.
Аэродром был пустынен, площадь перед ним тоже. Пропало летнее изобилие такси и автобусов, только одна голубая «Волга» и старенький автобус с надписью «Адлер — Сочи» ждали пассажиров. Добрались мы до города быстро. По пути автобус останавливался только перед санаториями — высадить прибывших на лечение. В центре сошли я и тучный мужчина, к кольцу машина пошла пустая.
Моросило, было пустынно, перед горкомом партии работал фонтан, горели всего несколько светильников. Из-за отсутствия людей вестибюль гостиницы показался огромным. Заплатив за день, я поднялся в буфет третьего этажа. Только за одним столиком сидели две женщины и с тоской говорили о затянувшихся дождях, за стойкой буфетчица читала книгу. Я попросил порцию сосисок и кофе, она принесла заказанное и снова принялась за чтение. Еще в самолете я решил обращаться в местную милицию в крайнем случае: иногда лучше работать одному. Я твердо знаю, что и где искать, лишние люди — лишнее мнение, другой подход. Да и пока просто введешь в курс дела, уйдет время, которого и без того мало.
Кабинет директора был пуст и чист по-больничному. Женщина средних лет писала за столом. На звук открывшейся двери она подняла голову. Я представился.
— Чем могу служить?
— Мне нужны сведения о людях, живших в гостинице, которые приехали в первых числах октября из Ленинграда.
— Вы будете работать один?
— Да.
— На это уйдет много времени. Я могла бы дать человека в помощь, — у нас сейчас мало работы.
— Спасибо, я люблю работать один.
— Как хотите.
Она вызвала дежурного администратора и попросила принести архивную документацию на проживавших в гостинице. Администратор ушел. Между нами завязалась беседа о погоде в Сочи, преступности в Ленинграде, о нравах нынешней и прежней молодежи, Ольга Митрофановна очень живо рассказала о быте города-курорта в злое время, об опустевших пляжах, о ломившемся от фруктов и овощей центральном рынке, о крахе местных стяжателей и спекулянтов, о закрытии знаменитой на всем побережье «барахолки», собиравшей людей из дальних аулов.
Мне отвели комнату, дали стол, пачку бумаги и принесли большие толстые книги — в старину такие, верно, назывались амбарными. Кого только не обнаружил я среди постояльцев отеля: профессора и студенты, работники прилавка и фокусники, морские офицеры и полярные летчики; есть и моя запись: «Маслов Борис Михайлович, 1932 г. р., сотрудник МВД из Ленинграда».
Однако даже из таких подробных книг ничего нельзя почерпнуть о внешности проживающих, об их характере и наклонностях, и я должен полагаться только на свое шестое чувство, чтобы попытаться найти среди всего этого моря Гудшари, Петровых и Коломийцев нужных мне людей.
Проще всего с красавицей, — из женщин, выехавших в один день со мной в Ленинград, по возрасту подходит только одна: Инга Николаевна Ястребова, 1946 г. р., ур. Ленинграда, работает научным сотрудником Института театра, музыки и кинематографии, проживает на Петровской набережной.
С брюнеткой много сложнее: я лишь примерно помню, когда ее видел. Откуда она приезжала — не знаю, предположительно из Ленинграда. Если даже отбросить очень молодых и очень старых, все равно набирается за это время ленинградских женщин с дюжину. Я переписал сведения о них, также обо всех ленинградских мужчинах, живших в октябре, в блокнот.
Когда закончил работу, было уже темно. Гостиница ожила, — на грязи приехало много больных. Они шумно заселяли номера, разыскивали горничных, таскали чемоданы по этажам, заходили к знакомым поглядеть, кто как устроился. Я решил прогуляться и вышел на воздух. Дождь перестал, но морось еще держалась в воздухе. В городе все изменилось: опустели улицы, исчез луна-парк с хорошенькими чешками, не работают световые табло, указывающие волнение на море, температуру воды и воздуха. На афишных стендах вместо анонсов о гастролях столичных театров — объявления о занятиях университетов культуры, кружков самодеятельности, курсов кройки и шитья. В зимние месяцы город живет не для других — для себя. Пустые пляжи залиты водой, бьющейся о бетонное основание набережной, забиты на зиму ларьки газированной воды и курортных товаров, эллинги для прогулочных лодок, склады лежаков и шезлонгов. На скамейках сидят тепло одетые люди и смотрят на холодное, неуютное море.
В ресторане «Приморский» я сел за тот же стол, что и в день прошлого приезда. Перемены и здесь налицо: балкон закрыт, от довольно большого оркестра осталось трио, певцов совсем нет, занято всего несколько столиков в разных концах зала, официантки говорят о болезнях и свадьбах детей. У меня сразу приняли заказ и принесли минеральную воду. В танцевальном кругу всего две молодые пары. У стены за сдвинутыми столиками разместилась шумная компания. По всему, отдыхающие из санатория отмечают какую-то круглую дату. Они уже не хотят танцевать, а поют веселые застольные песни, какие поются в наших ресторанах от Камчатки до Тулы, — от них весело тем, кто за столом, и тошно всем остальным, кто слышит. В другое время метр или официантка их хоть немного успокоили бы, а тут рады даже такому оживлению. Я ем салат с перепелиными яйцами, потом осетрину, медленно пью кофе. Когда я собрался наконец уходить, в зале появились несколько летчиков Аэрофлота с девушками, среди них, неожиданно, моя молчаливая соседка по самолету. Девушки кладут сумочки на стулья и с партнерами идут в круг. Надо отдать им должное, танцуют они мастерски. Даже музыкантов раззадорили и получили в награду несколько шейков. Юбиляры умолкли и стали прихлопывать в такт музыке. Я смотрю на свою
