ее губы.
— Якша, — сказала она. — Я всего лишь смертная. Отпусти меня. Ты уже достаточно видел мою душу. Мое тело тоже нуждается в отдыхе. В еде и отдыхе.
И мне нужно найти мою сестру.
— Как долго, — спросил якша, — ты думаешь, ты здесь?
Она повернула голову, посмотрела на него, а затем сквозь него, на ручейки синей воды, стекающие по каменной стене. Как долго текла вода, кровоточа как свет в том же узоре, чтобы оставить на камне такие шрамы?
— Я не знаю, — сказала она безжизненно.
— Если бы ты была просто человеком, — пробормотал Сендил, — ты бы уже умерла.
Она провела языком по губам. Это было почти неестественно: почувствовать соль на коже, ощутить пересохшую сухость во рту. — Просто человеком. — Что она должна была понять из этих слов? Она знала, что не была просто человеком.
Но она была достаточно человечна, чтобы испытывать жажду. Колени болели.
И несмотря на то, что они вырвали из нее душу, каждую теневую нить ее корней и духа, она была больше, чем ее душа в сангаме. Больше, чем сок под ее кожей. В ней еще была кровь и плоть. — У вас есть мое сердце, — сказала Прия. — Мани Ара имеет мое сердце. И вы видели все, что имеет для меня значение. Позвольте мне уйти отсюда.
Позволь мне служить тебе должным образом. — И какую службу ты должна оказать нам? — спросила старейшина Чандни.
Вспомнилось предательство в глазах Малини. Острый клинок. Ощущение крови и плоти. Она знала, что сделает Малини.
— Будет война, — сказала Прия. — Придут париджатдвипаны. И я вам понадоблюсь. Я буду служить. Так же, как старейшины служили в Эпоху Цветов.
Она подняла голову и увидела, как на губах Чандни появилась медленная улыбка.
— Выпусти меня, якша, — сказала Прия. — Чтобы я могла выполнить работу, которую ты от меня требуешь.
Она почти спросила снова. Но вместо этого прикусила язык. Мольбы ни к чему не приведут. Якша не отреагирует на мольбы. Она узнала о них немного больше за время, которое они провели, рыская в ее коже. Она ждала. Ждала.
— Отдых сделал тебя более полезной, — снисходительно сказала Чандни. — Иди же, старейшина Прия. Позаботься о своем теле. А мы будем готовиться к войне.
МАЛИНИ
Каждую ночь она возвращалась во дворец императорского махала. Она не могла ничего с собой поделать. Ее туда несли сны.
Каждая ночь была одинаковой. Синий камень под ней, свет невидимой луны, окутывающий белый мрамор и бледный песчаник глубокими оттенками воды. Золото огня перед ней, расцветающее цветами. Календулы, ашока и кроваво-красные розы, падающие из пламени к ее ногам.
И там, всегда ждущая ее, Прия.
Прия с листьями, мягко падающими с ее спутанных волос. Прия, плачущая — следы огня сверкают на ее щеках.
Прия пронзает Малини ножом в бок.
Малини проснулась, как всегда, от острой боли, пронзившей ее грудь. Она долго не открывала глаз, затем встала. Осторожно сняла блузку. Прижала кончики пальцев к коже.
Сначала гладкая кожа, а затем шрамы: их шероховатость, уродливые под ее пальцами, узлы заново затянувшейся раны.
Прикосновение к шрамам напомнило ей, что ножа нет. Прия ушла. Боль была совершенно бессмысленной.
Она снова легла. Грудь запульсировала. В ее черепе открылась дверь, а в конце ее — огонь и нож.
Солнце взошло в день похорон Адитьи. Она почти не надеялась, что оно взойдет.
Небо было еще розово-бледным, когда служанки тащили ведра с водой, нагретой на огне, в мраморную ванную и выливали их в ванну. Малини следовала за ними, медленно, с тяжелым сердцем.
Она опустилась в глубокую ванну, вода обжигала ее, была настолько горячей, что кожа покалывала и горела. Она закрыла глаза, вдыхая пар, пока одна служанка наливала масло в воду, а другая собирала ее волосы, распутывая их сложным гребнем из слоновой кости и маслом жасмина.
Служанки двигались бесшумно. Запах цветочного аромата, даже разбавленного, был почти ошеломляющим. Но даже несмотря на это, когда Малини вышла из бассейна, она окунула руку в кувшин, который все еще держала в руках служанка, и нанесла ароматное масло за ухо.
Она знала, как сильно пахнет погребальный костер. Если у нее был выбор, она предпочитала запах цветов запаху огня.
Ее тело обернули сухим полотенцем, аккуратно вытерли волосы и заплели в косу. Сегодня в ее волосах не было цветов. Никаких драгоценностей на запястьях, носу, ушах или шее. Сари, которым служанки обернули ее тело, был чистого траурного белого цвета.
Грудь болела, когда она двигалась под нежным напором служанок. Натянутая и растянутая, тугая, покрытая шрамами кожа сопротивлялась ее движениям. Боль была тем сильнее, что она отказывалась отвлекаться от нее. Вместо этого она сосредоточилась на своем теле: на поте, который уже начинал выступать на коже, на исчезающем тепле воды, на аромате жасмина и на постоянной боли в груди.
Похороны должны были состояться как можно скорее после смерти: тело сожгли, прочитали молитвы, начали траур. Но похороны Адитьи не были обычными похоронами. Он пожертвовал собой ради империи. В сердце крепости в Сакете он выбрал смерть.
Адитья сгорел, как сгорели матери. Адитья улыбался, так говорили люди — улыбался и заставлял воинов вокруг себя поклясться служить ей, прежде чем пламя поглотило его целиком.
Императрица Малини, — сказал один из воинов, склонив голову. Смертью он даровал вам вечную корону.
Она выдохнула дрожащим дыханием, слезы навернулись на глаза. Одна из ее служанок издала высокий звук, выражающий сочувствие, и замахала руками. Она решила поправить паллу Малини.
Странно было плакать, когда сердце было таким тяжелым. Иногда горе было болью, а иногда просто отсутствием — раной в виде вещей, которые нельзя было почувствовать, потрогать или понять.
Вошла фигура. Малини обернулась и увидела Лату, стоящую в дверях, в белом и торжественном.
— Пора, — сказала Лата.
В первом зале стояли Дипа и Разия и целая толпа знатных людей, одетых в одинаковые белые одежды. Некоторые уже плакали. Но Разия была с сухими глазами. Она на мгновение встретилась взглядом с Малини, затем поклонилась — одним плавным движением, которое повторили все женщины вокруг нее.
Малини подождала, пока все поднялись с поклона. Тяжесть в сердце распространилась на все тело. Она не была уверена, что сможет двинуть ногами. Но она должна была. Выбора не было.
Один шаг, потом другой. Еще один. И ее свита последовала за ней, шурша юбками, как птицы, готовые к полету.
Она вышла из своих покоев, вышла наружу.
И там, ожидая ее, было море высокородных мужчин. Ее лорды
