собственных наречиях, кардинально отличающихся на соседних баобабах. По-русски здесь только матерились, еще и с сильным международным акцентом.
Судя по свободным рукам и витающим в воздухе миазмам, Харзу притащили в селение и бросили, мол, сам помрет, если еще не уже. Но ни помирать, ни оживать наёмник не торопился. Лежал, слушал густой, сочный, очищенный от местных извращений и мастерски выплетённый мат, напоминавший о временах давно забытых, когда Харза был обычным парнишкой, не помышлявшим о войнах, дальних странах и приключениях. Ну, не совсем обычным, конечно, но не профессиональным солдатом — точно.
Впрочем, воспоминания не мешали определять, кто, где, сколько, чем и как. Благо, все орали, нахватавшись местных привычек, решать спор не аргументами, а напором. И то, что он слышал, Харзе не нравилось.
«Похоже, отпрыгался, — мелькнула своевременная, но несколько неловкая мысль. — Их слишком много».
В непосредственной близости неполный десяток выходцев из Незалежной обсуждал, что надо сделать с пленным и в каком порядке. Двое спорили. Шестеро молчали и слушали, но в обсуждение темы вступать не спешили. Зато спорщики разошлись не на шутку.
Резкий, пронзительный, но чуть шепелявый голос требовал немедленной показательно жестокой казни недобитого чудовища, умудрившегося с одним автоматом, не пускать взвод величайших бойцов современности, усиленный бессчётным количеством бабуинов, туда, куда им так хотелось. Выходцам из Галиции, предпочитавшим защищать неньку Украйну подальше от донецких степей и русской армии и умудрившимся нарваться на какого-то монстра в Центральной Африке, кровь погибших туманила мозг, взывая к отмщению. А потому «на гиляку» и всё такое. И это они ещё не знали, что пленник — чистокровный «москаль». Тогда, наверное, градус предлагаемых развлечений взлетел бы до неописуемых высот.
Шепелявому оппонировал обладатель визгливого фальцета, от которого немедленно начали болеть уши. Не иначе, тембр голоса уходил за пределы слышимого диапазона. Визгун жаждал смерти вражины не меньше собеседника, но сначала предлагал поганца уговорить/подкупить/заинтересовать/завербовать, дабы научил всему, что умеет, или хотя бы чему-то полезному. Как он собирался за пару месяцев постичь науку, которую в Харзу вбивали всю жизнь, для рейдера оставалось догадкой. Как и то, как визгливый собирался выжить при попытке последующего убиения наёмника, или хотя бы дожить до этой попытки. А вот шепелявый оказался прозорливей, и опасался, что стоит отлежавшемуся Харзе добраться до ствола, как бравые вояки получат очередную кровавую баню. Но и его прозорливости не хватило сообразить, что ствол — условие желательное, но не обязательное.
Ещё хохлы даже не подозревали, что воевать стоит надлежащим образом, а не по понятиям. Пленного, пусть даже условно умирающего, следовало надёжно запереть или связать и поместить под нормальную охрану, а не бросить посреди расположения, приставив единственного раздолбая, больше следившего за прениями сослуживцев, чем за охраняемым объектом.
Под разгорающийся скандал Харза проверил собственное состояние. Сделать это без единого движения было непросто, но возможно. Убедившись, что оклемался достаточно, наёмник задёргался, словно в эпилептическом припадке, кашляя и выплёвывая темные сгустки.
— Очухался, сука, — обрадовался охранник, занося ногу для пинка по рёбрам пленнику.
Дальнейшее стало делом техники. Харза резким движением выбил опорную ногу придурка, роняя на себя. Падающее тело налетело кадыком на левый кулак пленника, в правой руке которого задёргался выдранный из кобуры неудачника «глок» с хлопьями ржавчины на фарфоре. Стрелял навскидку, но ни одна пуля не ушла «в молоко». Разучился промахиваться за десятилетия практики.
Поперхнулся на полуслове шепелявый, взвизгнул напоследок его оппонент, да и остальные захысныки ридной батьковщины на африканском фронте быстро закончились. А вот бабуины, до этого не решавшиеся подходить близко к белым сахибам, схватились за автоматы. Точностью они не страдали, но количество перешло в качество…
Мир исчез, а человек бесформенным белым облачком помчался сквозь непроглядную тьму, лишенную земли, неба, воздуха, света, звуков, запахов. Да всего лишенного! Он куда-то летел и понимал, что летит, хотя ничего не видел, не слышал, не чуял и не ощущал, кроме собственного облачного тела, которое и телом назвать язык не поворачивался. Хотя бы за отсутствием этого самого языка. И это было неправильно. Солдат не может быть бесформенным облачком, не способным даже постоять за себя. Боец ли русского спецназа или безродный наёмник, он должен обладать, как минимум, глазами, ушами, носом и языком. И зубами. Ими можно кусать и грызть врага.
Передняя часть облачка, уступая настойчивому желанию человека, приняла форму головы и сформировала всё необходимое в комплекте. Это обрадовало, но не сильно. Стоило продолжать.
— Руки! — потребовал он вслух, привыкая говорить свежеобразованным облачным ртом.
И с удовлетворением посмотрел на новые руки. Вполне нормальные, с бицепсами, трицепсами, предплечьями и пятипалыми кистями. И с татуировкой летучей мыши, выведенной из соображений конспирации в незапамятные времена. Более поздние картинки пропали. Да и хрен с ними.
— Ноги!
И опять получилось. Но ногам надо было откуда-то расти, и Харза сформировал задницу. И само собой, передницу. Мужику без этого никак! Потом живот. Плечи. Шею. Грудь.
Тут получилась накладка. После команды «грудь» на вполне уже определяемом мужском теле вырос шикарный женский бюст пятого размера.
«Ты о чём думаешь в такой момент⁈ — отчитал сам себя наёмник. И сам же ответил. — О сиськах! Я всегда о них думаю!»
Возмутился тоже сам:
— Сиськи быть должны, но не на этом теле!
Но бюст уходить не хотел. Видимо подспудно человек, и правда, всё время думал о женских прелестях, хоть и делал вид, что приличный. Всё, что удалось — уменьшить украшение на размер. Капля в море!
Облом ждал и с вооружением. «Ксюха» вышла как настоящая. Только облачная и неспособная стрелять.
— Вот вы как! Не по-людски! — возмутился Харза, превращая автомат обратно в часть облака. — Тогда давай крылья! Чтобы управлять полётом!
Крылья получились большие, белые, покрытые длинными жесткими перьями. Крепились в районе лопаток и свисали вдоль тела струящимся плащом, отказываясь шевелиться. Пришлось наращивать мышцы, людям не свойственные. Это было муторно и до тошноты скучно. Но, в конце концов, облачный белый человек полетел сквозь тьму, размеренно взмахивая ангельскими крыльями.
«Ноги, крылья… — мелькнула в голове цитата из старого мультфильма. — Главное — хвост».
Логично: соорудил голову, получил мысли, в основном дурацкие. Но слово было сказано, и летающий человек обзавёлся хвостом. Длинным, сильным и гибким. Сантиметров пять в диаметре у основания и два на конце, перед утолщением. Хороший такой хвост, похожий на цыганский кнут из обтянутых кожей мышц. Почему цыганский? А чёрт его знает! На всякий случай, украсил кончик скорпионьим жалом повышенной бронебойности.
Остановиться Харза уже не мог, да и не хотел, и отрастил рога. Прямые и острые,
