участки камня. Дубовый лес, ведущий на гору, окружает дом со всех остальных трех сторон.
До ближайшего города – сорок пять минут езды по неухоженным дорогам и бесчисленным поворотам среди густых деревьев. После войны мой дед решил стать затворником от человечества и построил этот особняк как можно дальше от посторонних глаз.
Это также сделало его оторванным от цивилизации.
Единственное, что мой дед правильно подметил в этом месте, – тишина и покой. Кроме волн, разбивающихся о берег, и редких криков чаек, ничто не нарушает мой покой.
Я закрываю ворота, кладу сумку на пассажирское сиденье своего старенького «Рендж Ровера» и выезжаю на каменистую дорогу. Как только доезжаю до города, в него проникают беспорядочные звуки. Люди в летней одежде и шлепанцах толпятся на улицах. Наш город популярен среди других европейских стран, американцев и даже северо-африканцев. Туристы продолжают прибывать сюда, как наводнение. У меня пульсирует в висках. Я увеличиваю громкость радио, чтобы не попасть в хаос.
Я заезжаю на почту, чтобы забрать свои письма. Вернувшись в машину, просматриваю конверты.
Извещение из банка.
Уведомление об отключении воды и электричества, если не оплачу счета в ближайшее время.
Извещение о неоплаченных медицинских расходах мамы.
Оказалось, что мое второе имя – долги. Я погасила все кредиты, связанные с работой, и была вынуждена взять несколько дополнительных кредитов у общественных служб.
Я и глазом не моргнула, когда брала их или, когда закладывала дом в банк. Тогда была надежда, что мама поправится и мы построим нашу жизнь с нуля.
Эта надежда угасала после каждой неудачной операции, пока не померкла вместе с ее смертью.
Еще одно перебирание конвертов приводит к письму, от которого у меня почти останавливается сердце.
Судорожными пальцами я открываю письмо из банка.
Уведомление о конфискации имущества через два месяца, если не погашу свои долги.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки с такой силой, что во рту появляется медный привкус.
Merde (с фр. Дерьмо).
С тех пор как стало известно о смерти мамы, я не думала, что пустота, поселившаяся глубоко внутри меня, может стать еще хуже.
Дом моего деда – последний осколок реальности, который остался. Он использовал все свои архитектурные способности, чтобы спроектировать и построить его своими руками. С тех пор как я появилась на свет, то знала только этот дом. Мама тоже родилась и выросла в этом доме. Это последнее, что у меня осталось от нее. От папы.
От жизни.
Если все это отнять, для чего я буду существовать?
***
Автоматическая улыбка застывает на моем лице, пока я совершаю обход в больнице. Запах стирального порошка в почти пустом коридоре возвращает покой, нарушенный во время моей короткой остановки в городе.
Люди в целом ненавидят больничный запах, но мне он приносит спокойствие и привычность.
Миссис Бордо рассказывает о своей проблемной невестке, пока я меняю ей повязки.
— Если бы у меня была такая невестка, как вы, — говорит она. — Такая заботливая и добрая.
Поверьте, вы не захотите видеть рядом с собой такого сломленного человека, как я.
— Вы мне льстите, миссис Бордо, — я улыбаюсь ей так искренне, как только могу, и перехожу к следующему пациенту. Мои движения автоматизированы, и я ловлю себя на том, что отвлекаюсь от болтовни некоторых пациентов.
Merde (с фр. Дерьмо).
Все гораздо хуже, чем должно быть.
Я стала медсестрой, чтобы заботиться о матери и других людях, которые были слишком слабы, чтобы ухаживать за собой, но теперь, когда ее не стало, я потеряла всю страсть, которую испытывала к своей работе.
Когда я качу тележку по коридору, мой взгляд падает на медицинские принадлежности. Как легко было бы взять шприц, наполнить его смертельной дозой бромида векурония и просто уйти. Покончить с этим оцепенением раз и навсегда.
Присоединиться к маме и папе.
Только я слишком труслива, чтобы покончить с собой. И не могу оставить Шарлотту одну.
К тому же, как я могу смотреть им в глаза, когда теряю дом?
Палец стучит по моему плечу, вырывая из суицидальных грез. Я останавливаю тележку и поворачиваюсь, чтобы встретить мальчишескую ухмылку Ксавье – несмотря на то, что ему уже за тридцать. Его каштановые волосы рассыпаются локонами по лбу. Распахнутый белый халат демонстрирует застегнутую на все пуговицы светло-голубую рубашку и брюки цвета хаки. Под антисептиком всегда чувствуется запах сигарет. Он не курит, поэтому я не знаю, откуда он берется.
— Как ты сегодня, Элоиза? — спрашивает он теплым тоном.
— Я в порядке, доктор Леру.
Улыбайся. Продолжай улыбаться.
Лучше сказать, что я в порядке, вместо того чтобы объяснять весь этот бушующий хаос, затаившийся под поверхностью.
— Пойдем. — Он идет рядом со мной. — Я же просил тебя называть меня Ксавье. Мы знаем друг друга уже несколько месяцев.
Я киваю. Хотя он всего лишь врач общей практики, Ксавье много сделал, чтобы помочь маме. Даже навещал нас дома, когда она не могла двигаться, но все его усилия не смогли обмануть смерть.
Мое внимание привлекает пятно крови на манжете его рубашки. Я показываю на него:
— Должно быть испачкался.
Он хмурится, глядя на окровавленную манжету, как будто ее там не должно быть.
— Ты права. Мне нужно переодеться. — Он трогает меня за руку, чтобы остановить и заставить повернуться к нему лицом. — Должно быть, тебе было тяжело все это время. Тебе что-нибудь нужно?
Я сосредотачиваюсь на светло-фиолетовом цвете своей униформы и прикусываю внутреннюю сторону щеки. Затем смотрю на него из-под ресниц:
— Можно ли подать заявку на еще один кредит?
— На что? — он нахмуривает брови.
— У меня есть... долги.
— Боюсь, что нет. У тебя все еще есть просроченные задолженности перед больницей, в конце концов. — Его карие глаза наполняются жалостью, которую все испытывают ко мне с тех пор, как я потеряла маму.
Я ненавижу этот взгляд. Ненавижу, когда меня рассматривают под микроскопом. Ненавижу, когда они ждут, что я в любую секунду разрыдаюсь.
Я пытаюсь продолжить катить свою тележку, когда Ксавье снова преграждает мне путь.
— Подожди. Может, я тебе одолжу?
Мои пальцы потеют от унижения и позора.
— Нет, спасибо. Я и так перед вами в долгу.
— Я сдал свой пляжный домик на лето, так что получу дополнительные деньги. — Он снова кладет свою руку на мою. — Дай знать, если передумаешь.
Медленно я вытаскиваю
