я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…
* * *
С площади я не поехал в Кремль.
Барс сам повернул к Симоновой обители… хотя кого я обманываю. Это я его повернул…
Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник… тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.
У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу… я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.
— А тут… — голос его сел. Он прокашлялся, справился. — А тут лежит моя доченька. Алёнушка…
Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы… и у него это получалось плохо.
Я подошёл. Крест был добротный, дубовый… Место и правда хорошее…
Ноги подломились сами, и я опустился на колени.
— Я пришёл, — тихо сказал я. — Извини, что так долго… Я отомстил.
Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест… и слёзы уже катились по лицу.
Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.
— Любимая… — я сглотнул. — Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче… Я скучаю. И мне плохо без тебя.
После этого я больше не сдерживался.
Я плакал в голос, не пряча лица…
Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже…
В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.
Глава 2
С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.
Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.
Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.
Дальше начались дела.
Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…
Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…
Но мне было плевать.
Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…
Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.
А в воскресенье, после службы, я награждал людей.
Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.
И в конце я вызвал пятерых.
Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.
Я просто не мог их не отблагодарить.
Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.
— А за глаз надбавка будет? — вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.
— Будет, — ответил я. — Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.
Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…
* * *
Дома тем временем оттаивало.
Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.
А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.
Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.
Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.
Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.
— Ах так, — сказал я. — Ну всё, держись…
Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.
Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.
С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.
С Оленой вообще выходило… всё сложно.
После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!
Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…
А ещё она была рядом.
Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…
Как-то
