лавки глазами. — Коли уж церковь Божия поступается для державы, то бояре, чай, не святее Церкви?
Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.
Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.
Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать… Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.
Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.
А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.
— Бояре, ходит по Москве молва… про меня и про Великую княгиню, — сказал я. — Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини… скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом… и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт… понесёт её через меня.
Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.
На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны…
Вечером был пир. И на пиру меня начали… женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.
Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница… красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».
— Траур у меня. Год и…
— Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! — она всплеснула руками. — А девка не залежится.
За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.
Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.
Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.
— Ольга письмо прислала, — сказал он. — Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?
— Отпущу, конечно, — кивнул я. — И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.
Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.
Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.
Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.
Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.
Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.
Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.
Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.
Глава 4
А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно — миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.
Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.
Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.
Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.
Я отложил грамотку.
Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.
Что-то мне подсказывало… это только начало.
В этот момент ко мне вошла Ива.
—
