золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина отписана князю ещё под Казанью остальное расписать по полкам и родам.
Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны — вернул.
Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку — в род Шуйских».
Оставалась и ещё одна забота… щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.
Встал вопрос, как гасить слух, в который половина города уже влюбилась? Народу нравилось. Воевода и княгиня — красиво же.
По правде сказать, я пока понятия не имел, что делать. Проще всего было игнорировать слухи.
А под самый конец месяца пришли две вести. Одна другой стоила.
Первую принёс Глав. Из немецких земель, через третьи руки барон фон Вальдбранд сговорён с дочерью герцога Альбрехта. Свадьба по весне.
Я долго сидел над этой грамоткой.
Нильс Васса врастал в чужую землю, как когда-то врастал я. Женитьба и наследство, а дальше удел и своя дружина. Я слишком хорошо понимал, что он делает… потому что сам делал то же самое.
— Узнай мне про его писарей, — сказал я Главу. — Помнишь, я просил? Кто при нём записывает. Что записывают и где хранят.
— Помню, — кивнул Глав. — Дорого выйдет. Далече…
— Дороже выйдет не узнать.
А вторая весть пришла с ганзейским обозом письмо. Руку я узнал раньше, чем сломал печать и заулыбался.
Послание было от Лёвы.
Писал он коряво, вперемешку про верфи, про корабли, против которых наши лодьи корыта. Спрашивал про Авдотью, писал, что извёлся. Да про османский хлеб, что стоит ему поперёк горла. Узнал он от посла, что Алёну убили — соболезновал и спрашивал нужна ли его помощь.
Честно, очень хотелось написать в ответе: да, возвращайся. Но то, что он делал… чему учился, нам в будущем сильно пригодится. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, написал, чтобы он постигал науку дальше. А я уже во всём разобрался. И виновные лежат в земле.
Я отложил письмо и подошёл к окну, тяжело вздохнул. Сквозь слюду было ничего не видно.
Хотелось уже остеклить окна, но к созданию стекла я пока что даже не прикасался. Однако уже планировал, что, когда начну стройку поместья близ Москвы, обязательно займусь этим вопросом. Как и многими другими…
* * *
Январь 1471 года.
Войско пришло по первому крепкому льду.
Весть о нем принесли дозорные разъезды, когда я находился в Кремле. И уже на следующий день Москва высыпала встречать. Народ облепил валы и крыши, мальчишки гроздьями висели на заборах, колокола ударили раньше, чем из-за поворота показались первые сотни.
Я ждал у ворот верхом, с Богданом и полусотней. Смотрел, как втягивается в город живая река. Мария Борисовна и Иван задерживались, и я выехал Ярославу на встречу.
Мы съехались посреди улицы, при всём народе… и обнялись, не слезая с сёдел. Толпа взревела.
— Довёл, — радостным тоном сказал он. — Всех довёл, Дмитрий. Девятерых потерял в дороге. Обморожения, да двое под лёд ушли вместе с санями.
— Ты провёл десять тысяч через полстраны, зимой, — ответил я. — А за девятерых отмолимся. Дома поговорим.
Народ вдоль улицы кричал, бабы совали воинам хлеб, а я смотрел на тех, кто стоял молча. Таких было немного, но они были. Те, кому махать стало некому ещё под Казанью. И знал, что после дележа первым пойдёт столбец вдовьих долей. Это не обсуждалось.
За полками тянулся обоз и в середине его, среди пороховых саней, катился крытый возок с чужим узором. Москва пялилась на него во все глаза. Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата, наречённая боярина Шуйского. Сам Алексей ехал рядом с возком.
Наконец-то прибыла на санях Великокняжеская семья. Иван подошёл к Ярославу, поблагодарил того за службу и поздравил с возвращением.
И пока я смотрел на проходящие сотни, вспомнил про старое обещание. Памятник Я ведь обещал воинам камень с именами всех павших на Суре. Руки так и не дошли — война, сыск, переезд, Дума.
— «Весной, — зарубил я себе. — Как встанет стройка, обязательно займусь этим вопросом».
Вечером мы сидели в бане. Я, Ярослав и Шуйский.
Говорили о деле. О том, что Яков в Казани сидел крепко. Кара-Булат стал ему опорой, торг открыт, смешанный суд разбирает склоки. Знатные семьи притихли и присматриваются. Весной в Москву должна приехать Софья с маленькой Екатериной — пока просто присмотреться, как обставлена столичная жизнь.
— А про Юру не спросишь? — не удержался я.
Ярослав засопел и уставился в пол.
— Растёт? — выдавил он наконец.
— Растёт. Бегает так, что нянька не догоняет. — Я помолчал. — Ты бы зашёл хоть раз, Ярослав. Не признавай, коли духу нет… просто зайди и глянь. Он не виноват, что ты благородных кровей. К тому же Софья твоя знает чей это ребёнок.
— Да-а? — удивился он.
— Да, — ответил я, продолжил. — Когда у вас по осени гостил, она сама мне об этом сказала.
Некоторое время он молча смотрел в пол. Наконец-то произнёс.
— Зайду…
И по тому, как он это буркнул, я понял — не зайдёт. Пока не зайдёт… Ну что ж, вода камень точит.
— А у меня просьба, — сказал Шуйский, когда дошло до его свадьбы. — Венчаться буду в Москве… — он помолчал. — Встань у меня дружкой, Дмитрий.
— Для меня это будет честью, — сказал я.
Шуйский посмотрел на меня и молча сгрёб в охапку.
— Пусти, чёрт, — просипел я. Он отпустил и я, усмехнувшись, спросил: — Смотрю, вы двое в форму себя привели. Занимались что ли?
— Да, — переглянувшись, одновременно ответили они. Потом слово взял Шуйский.
— Хотим как-нибудь проверить, не забыл ли ты с какой стороны за саблю браться?
— Что… кха-кха… блин? — аж поперхнулся я пивом от такой наглости.
После чего мы заржали в три глотки, как не смеялись, наверное, с самой Казани.
* * *
Расчёт с войском начали на другое же утро. И тут у меня было одно правило — воинам надо платить первым.
Боярин потерпит, у боярина
