ландшафта. Однако эта частность малозначима по сравнению с
общей потребностью в более масштабной теоретической работе, которая могла бы объединить разрозненные направления астробиологической мысли и деятельности. Эту потребность отчасти может подстегнуть парадокс Ферми — и прояснение того, как именно это может произойти, составляет еще одну цель данной книги.
Парадоксы связаны с таким дискуссионным научным методом, как мысленный эксперимент. Со времен Галилея, положившего начало современной науке, мысленный эксперимент служил фундаментом для большей части современной физики и глубоко проник во многие другие научные дисциплины. Не углубляясь в сложные эпистемологические вопросы о том, откуда берутся озарения в мысленных экспериментах⁵, можно с уверенностью утверждать, что мысленные эксперименты чрезвычайно важны как в астробиологии, так и в исследованиях в области SETI. Несколько примеров разного уровня будут продемонстрированы в этой книге по мере того, как мы будем рассматривать длинный список объяснительных гипотез.
Само существование столь огромного количества гипотез, предложенных для разрешения парадокса Ферми за последние семь десятилетий, сбивает читателя с толку и значительно усложняет серьезные исследования. Это рождает потребность в более четкой систематизации существующих идей. Как известно, Клод Леви-Стросс писал: «Дарвин был бы невозможен, если бы ему не предшествовал Линней». Это изречение применимо здесь в полной мере: таксономическая работа обязательно предшествует решению проблемы, столь сложной, какой, безусловно, является парадокс Ферми. Многообразие гипотез, выдвинутых для разгадки этой тайны, часто скрывает тот факт, что некоторые из них представляют собой лишь варианты одной и той же фундаментальной идеи, будучи в то же время совершенно отличными от других видов той же «фауны». Очевидно, что нам необходимо внести некоторый порядок в этот хаос, и одна из главных задач этой книги — доказать, что подобная классификация на самом деле гораздо проще, чем может показаться на первый взгляд. Конкретная таксономическая схема, представленная здесь, очевидно, является лишь одной из многих возможностей в этом отношении; однако первостепенное значение имеет то, чтобы мы вообще отправились в этот путь. Никто не сформулировал это лучше Стивена Джея Гулда⁶:
Классификации не являются пассивными инструментами упорядочивания в мире, объективно разделенном на очевидные категории. Таксономии — это человеческие решения, навязанные природе — теории о причинах природного порядка. Хроника исторических изменений в классификации дает нам глубочайшее понимание концептуальных революций в человеческой мысли. Объективная природа действительно существует, но мы можем вести с ней диалог лишь посредством структуры наших таксономических систем.
Конечно, всегда найдется место язвительной критике в духе: «Ой, да это просто еще один изысканный способ систематизировать наше невежество». Подобные упреки звучали в адрес Линнея, в адрес концепции «восьмеричного пути» и кварковой модели в физике элементарных частиц в 1960-х годах, против предложенной Карлом Вёзе реструктуризации основных ветвей «древа жизни» в 1980-х годах, против периодической системы химических элементов Менделеева в XIX веке и во многих других случаях в истории науки. Систематизация невежества важна для настоящей науки ничуть не меньше, чем систематизация знаний, если не более важна, поскольку систематизация знаний, будучи крайне необходимой для глубоких и широких теоретических обобщений, а также для образовательной и популяризаторской деятельности, все же предполагает, что эти знания, в конце концов, уже есть в наличии. Напротив, систематизация невежества подчеркивает и указывает направление, в котором мы должны искать знания, которыми мы еще не обладаем. Хотя картограф, возможно, и не думал об этом, ценность его карт для первооткрывателя заключается именно в том, что они показывают, где именно находятся белые пятна — или «драконы» — нашего невежества.
Кроме того, работу над парадоксом Ферми можно сравнить с известным классом математических задач, популяризованных Мартином Гарднером и часто называемых «невозможными головоломками». В них игроки не располагают достаточной информацией для поиска решения, но получают дополнительные знания из самого факта того, что другие игроки также не могут его решить.7 Эта восхитительная ирония — то, что невежество в интеллектуальном контексте порождает знание, — в данном случае усугубляется любопытным совпадением: архетип задач подобного рода — «задача о сумме и произведении» (в которой первому игроку известно только произведение двух чисел, а второму — только их сумма) — был придуман не кем иным, как Хансом Фройденталем. Он был голландским математиком, который стал широко известен в кругах SETI благодаря предложенному им в 1960 году LINCOS — искусственному языку, предназначенному для связи с внеземным разумом.8 Хотя «невозможные головоломки» в целом довольно сложны и затрагивают малоизвестные вопросы теории чисел, существует другая полезная метафора, помогающая понять, почему хорошо структурированное невежество так важно для наших исследовательских усилий: знаменитая игра «Морской бой», в которой игроки пытаются потопить флотилию противника на координатной сетке, со временем расширяя свои знания методом проб и ошибок (существует множество ее версий, включая варианты для одного игрока).9 С точки зрения игрока, базовые правила игры содержат информацию о размерах кораблей противника, пусть даже сами они невидимы; способность сформулировать подобные «базовые правила» в поиске внеземного разума как раз и является нашей насущной задачей.
Кроме того, здесь необходимо открыто заявить о своих позициях, что крайне важно для работы, подобной этой, где философские и эстетические предпочтения все еще играют важную роль — в отличие от устоявшихся, зрелых научных областей. Историки науки, такие как Джон Норт, Хельге Краг и Стивен Дж. Дик, неоднократно указывали на то, насколько сильно сегодняшние зрелые дисциплины, такие как физическая космология, на ранних этапах своего развития находились под влиянием философских взглядов. Этот же урок, безусловно, применим и к астробиологии. Следуя изречению Герберта Баттерфилда о том, что сама по себе предвзятость не является проблемой (поскольку полностью избавиться от нее невозможно), а проблемой является уклонение от ее объяснения, я признаю свою умеренную предвзятость в пользу SETI: я нахожу, что у нас есть основания рационально верить в существование внеземного разума в других частях Галактики (и тем более в масштабах всей Вселенной); и я категорически не согласен как с традиционными скептиками вроде Эрнста Майра и Фрэнка Типлера, так и с более современными сторонниками гипотезы «уникальной Земли», утверждающими фундаментальное отсутствие потенциальных целей для SETI в Млечном Пути и во Вселенной в целом. Ниже я постараюсь обосновать некоторые причины такой убежденности, поскольку они имеют отношение по меньшей мере к некоторым гипотезам, исторически предлагавшимся для объяснения парадокса Ферми. Я постарался представить противоположные точки зрения как можно более непредвзято, однако судить о том, насколько мне это удалось, предстоит читателю.
Поэтому я пользуюсь возможностью заявить, что являюсь оптимистом в отношении существования внеземного разума и, следовательно, наличия перспективных целей для SETI, главным образом
