на нас и добавил:
— Сработали вы смело, пожалуй, даже слишком отчаянно.
— У нас другого выхода не было, — сказал я.
— Знаю. Потому и не ругаю.
Дядька проводил нас до выезда из Козловской. Мы пустили меринов в намет.
До Лончаково добрались быстро. На въезде в карауле стоял Моренченко. Он уже открыл рот для очередной шутки, но разглядел наши лица, молча проверил бумаги и пропустил.
У правления было немноголюдно, на крыльце курил Парамон. Завидев нас, он громко спросил:
— Где Морозов?
— В Козловской. Тяжело ранен, но жив. Овсянников у себя?
— У себя.
Атаман принял нас сразу. Увидев на пороге, удивленно привстал из-за стола.
— Вы? Вас ждали через десять дней! Прошло только трое суток. — Атаман окинул нас быстрым взглядом и нахмурился. — Где Илларион? И что, черт возьми, произошло?
— Морозов тяжело ранен при нападении, господин атаман. Оставлен в Козловском лазарете.
— При каком нападении? Кто напал? Где Аркадий Игнатьевич?
— Разрешите сначала передать распоряжение Петра Петровича Эпова.
Я положил перед ним запечатанный пакет и маршрутный журнал. Овсянников сорвал печать и быстро прочитал послание. По мере чтения раздражение на его лице сменялось настороженностью.
— Хорошо. Теперь докладывайте по порядку. Где высадились, кто на вас напал и что за взрыв был в тайге?
Мы повторили ту же версию, что и в Козловской. Овсянников больше не перебивал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.
— В какой стороне прогремел взрыв?
— К северо-востоку от места высадки. Уже после того, как мы оторвались от нападавших.
— Что именно взорвалось, видели?
— Нет, господин атаман. Морозов задыхался, поэтому возвращаться и проверять мы не стали.
Овсянников еще раз взглянул на письмо Эпова.
— Аркадий Игнатьевич где?
— Остался в Козловской. Сказал, что хочет все-таки добраться до Турьего Рога. Козловские обещали выделить сопровождение.
Атаман задержал взгляд на перевязанной руке Семена и моем простреленном рукаве.
— Добре. Коней сдайте дежурному под расписку, трофейное оружие по описи в оружейку. С ним позже разберемся. Потом отправляйтесь спать. Завтра жду в правлении.
Мы вышли из кабинета.
Семен попытался поправить сползшую повязку, сквозь ткань проступила кровь.
— Тебе к Юдинцеву, — сказал я.
— Знаю. Только сначала с конями давай разберемся.
С дежурным мы управились быстро. Он осмотрел меринов, проверил сбрую и выдал расписку. Трофейное оружие сдали по описи.
От правления направились к дому Юдинцева. Возле часовни нам навстречу попалась Анна Григорьевна с корзиной, в которой лежали головки сыра.
Сначала она посмотрела на мой простреленный рукав, потом на окровавленную повязку Семена, и ее обычная насмешливость разом исчезла.
— Господи… Что с вами случилось?
Нюрка подошла к Семену и потянулась к его руке.
— Покажи.
Рыжий чуть отступил.
— Не извольте беспокоиться, Анна Григорьевна. Царапина пустяковая.
— Я сама посмотрю, пустяковая она или нет.
— Роман Васильевич посмотрит. Ему по службе положено.
Семен говорил вежливо, ни улыбки, ни привычного поклона, ни единой шуточки. Видно, продолжал играть безразличие.
Нюрка прищурилась.
— Ишь ты, какой неприступный стал. Раньше зубы скалил, а теперь, значит, так…
— Не хотел вас утруждать, Анна Григорьевна.
— Ах, он не хотел? Тогда и впредь не утруждай. Гуляй, Семен Трофимович. И к моему куреню больше не наведывайся.
Она подхватила корзину и пошла в сторону торговой лавки.
Рыжий проводил ее взглядом.
— Кажись, тактика сработала.
— Сработала, — согласился я. — Только не так, как ты рассчитывал.
— Ничего ты, Андрюха, в женщинах не понимаешь.
— Это ты сейчас с окровавленной рукой стоишь и гадаешь, пустит ли тебя Нюрка когда-нибудь на баз, али нет?
— Пустит, — уверенно произнес Семен. — Куда денется?
— Смотри, как бы оглоблей не перетянула.
У дома Юдинцева мы разделились. Семен пошел показывать порезанное предплечье, а я повернул к куреню бабы Серафимы.
О моем возвращении уже успели разнестись слухи. Едва я подошел к калитке, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Саша.
Она остановилась в нескольких шагах от меня, словно не веря, что я действительно стою перед ней.
— Андрей…
— Здорово была, Саша.
Она быстро пересекла двор и обняла меня. Я прижал ее к себе, чувствуя, как дрожат ее плечи.
— Заходил Парамон Сидорович и сказал, что вы вдвоем вернулись.
Саша отстранилась и сразу посмотрела на простреленный рукав.
— Тебя ранили?
— Нет, пуля только рукав задела.
Она ощупала мою руку, потом заметила засохшую кровь на манжете.
— Чья кровь?
— Ильки.
— Что с ним?
— Пуля пробила легкое и застряла под лопаткой. Балохин ее вытащил. Сказал, что Илька крепкий и должен выкарабкаться.
Саша перекрестилась.
— Господи, помоги ему.
Из куреня вышла баба Серафима, окинула меня взглядом и заголосила на весь двор:
— Да что же вы все стоите? Он с дороги, небось голодный. Саша, веди его в дом.
— В этот раз, пожалуй, не откажусь.
Саша взяла меня за руку и повела в горницу. Там усадила возле печи, поставила чай и принялась метать на стол.
— Ты хоть что-нибудь ел сегодня?
— В Козловской поел.
— Когда?
Я задумался.
— Утром, наверное.
— Значит, ничего и не ел толком.
Она отрезала хлеба, положила рядом кусок вареного мяса и налила полную кружку горячего чая.
— Ешь, сейчас еще щи погреются.
Саша села напротив и некоторое время молча смотрела на меня.
— Ты расскажешь, что произошло на самом деле?
— Я рассказал все, что мог.
— Ясно. — В ее голосе не было обиды.
— Саша…
— Не надо. Я не стану расспрашивать, мне и так все понятно, — вздохнула она.
Саша протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.
— Главное, что ты вернулся, а остальное переживем.
Домой я добрался только к вечеру. Крестный расспрашивал недолго, будто понимал, что большего все равно не добьется. После ужина я лег и проспал до позднего утра, не слыша ни голосов, ни возни домашних.
На следующий день я снова пришел в правление разбирать маршрутный журнал. Крестный уже сидел в кабинете, когда дежурный казак принес пакет из Козловской.
Овсянников вскрыл его, пробежал глазами первые строки и нахмурился.
— Вот, значит, что там рвануло. Тот самый взрыв, который слышали вы и о котором доложила команда катера.
Он начал читать вслух.
Пограничный разъезд и промысловики, привлеченные взрывом, обнаружили в глубине тайги разоренный гасян и полностью уничтоженный лагерь. Среди обломков
