таким большим – сейчас же напротив меня расположилась громадина в черной бесформенной мантии с низко опущенным капюшоном, которая занимала почти весь экипаж. Маска была уже другая, такая же клювастая, но украшенная причудливым золотым рисунком. Плащ бугрился – вот бугор громадной головы, а вот, наверно, горб, а вот… я нахмурилась, глядя на складки на полу.
Хвост?
– Я рад и признателен, что вы приняли мое предложение, – продолжал доктор Броуди. – Давайте поступим так: я расскажу вам обо всех обстоятельствах, а вы спросите, если что-то останется неясным.
Я вздохнула.
– Да, конечно.
Экипаж свернул с улицы Невинных, где располагался наш приют, на Большую Морскую. Дом Божьего чудовища стоял в самом центре – я и подумать не могла, что однажды буду жить там.
Жить ли? Или вариться в вечном ужасе, из которого нет выхода?
– Меня прокляли четырнадцать лет назад. Это была очень опытная и могущественная ведьма, которая владела заклинаниями трансформации плоти, – сказал доктор Броуди. – Из обычного человека я стал монстром. Один взгляд на меня способен свести с ума… в плохом смысле.
Чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось на душе. Голос доктора звучал так умиротворяюще, что я совершенно расслабилась. Страх отступил, давая возможность дышать – Божье чудовище словно заворожил меня.
– Она хотела обречь меня на вечное одиночество отвергнутого всеми существа. Чтобы я ушел от людей и жил где-нибудь в изгнании, в пещере, – продолжал доктор Броуди. Голос звучал не из-под мантии, он шел как-то со всех сторон, словно кружил надо мной, не связанный с плотью. – Но я решил поступить иначе. Да, я стал чудовищем, но мой талант зельевара и знания не иссякли, и я решил отдать их людям. Чем это кончилось, вы и сами знаете. Как и прозвище, которое мне дали.
– Вас все уважают и любят, – сказала я, стараясь не смотреть во тьму. Из глубин маски и тьмы на меня смотрел изуродованный и удивительно несчастный человек, и от его взгляда делалось неловко.
Он был словно прикосновение, осторожное и почти ласковое. Прикосновение того, кто не имел права дотрагиваться до других.
– Смею надеяться, заслуженно, – негромкий смех хорошо воспитанного человека, джентльмена, никак не вязался с черной громадой напротив. – Ведьма оставила мне руку – сказала, для того, чтобы я мог застрелиться. Этой рукой я варю свои зелья, как и пятью другими, мой дом полон механических помощников, но после эпидемии я очень устал и решил нанять живого ассистента. Спасибо еще раз, что приняли мое предложение.
Госпожа Сайрус говорила, что подобное должно держаться с подобным. Вот мы, каждый со своим проклятием – отличная компания друг для друга.
– Я не знаю, что должна делать ассистентка зельевара, – честно сказала я. – Но готова попробовать.
Доктор Броуди мягко усмехнулся.
– Ничего такого, с чем бы вы не справились, лин Флоранс. Зелья я варю сам, чищу котлы и мою пробирки тоже сам. Сюда опасно подпускать человека неопытного. Вы будете собирать запечатанные пузырьки с зельями в коробки, отправлять их заказчикам, ездить на оптовые склады за ингредиентами, общаться с клиентами. Иногда нужно будет перепечатывать мои научные статьи и посылать их в редакции журналов. И иногда делать мне кофе с молоком.
Я удивленно уставилась на Божье чудовище. Монстр любит кофе с молоком! Наверно, эта привычка осталась с ним с юности, когда он был обычным человеком, молодым и красивым – я почему-то решила, что доктор Броуди был очень красив. Темноволосый и светлокожий, с голубыми глазами, прямым носом и улыбчивым ртом…
– Вы любите кофе с молоком?
– Очень, – смущенно признался доктор Броуди. – Но пью его редко, сердце не велит. А вы?
Я тоже смутилась – у меня давным-давно не спрашивали, что я люблю. Никого это не интересовало – всех волновал только мой грех, а не я сама.
– Очень. И шоколадные конфеты с трюфелями. Однажды нам подарили коробку на Рождество, всем досталось по одной.
Почему-то мне показалось, что доктор Броуди улыбается.
– Я буду платить вам двадцать тысяч крон. Хватит на любые конфеты, какие только пожелаете. В этом мешочке все ваши пожитки?
Директриса считала, что скромность и бережливость это главные достоинства, поэтому вещей у обитательниц приюта было немного. С точки зрения госпожи Сайрус, нам вполне достаточно двух платьев, выходного и повседневного, двух пар чулок и белья и двух сорочек. Когда доктор Броуди спросил о вещах, я вдруг почувствовала себя нищенкой.
– Да, все, – ответила я, стараясь говорить спокойно и не показывать, как это задевает, как хочется в юности принарядиться, вплести в волосы новые яркие ленты и надеть туфельки на звонких каблучках, а не рядиться в форменное рубище.
Тьма качнулась, словно Божье чудовище понимающе кивнул.
– Поступим так. Сейчас приедем, я покажу вам дом и вернусь к работе, а до этого выпишу аванс, чтобы вы могли сходить и купить что-то новое. Согласны?
Согласна ли я? Самой пойти в магазин готового платья, самой выбрать то, что понравится, а не ждать, когда приютские швеи бросят форму в лицо, как грязную тряпку – как тут можно не согласиться?
– Да, конечно, – ответила я, скрывая волнение. – Благодарю вас, доктор Броуди, вы очень добры.
Экипаж въехал в ворота двухэтажного особняка, прокатил по подъездной дороге и остановился возле широких мраморных ступеней. Доктор Броуди вышел удивительно бесшумно и плавно для своего громадного роста и жутковатых очертаний и снова протянул мне руку. Обычная, человеческая, мужская, она совершенно не вязалась с этой черной мантией и маской, с буграми плоти под черным шелком, и в этом несочетании и был подлинный страх.
Возле ступеней стояла почта. Коробки, коробки, коробки из плотного желтоватого картона с причудливыми алыми печатями – на них красовалась сиреневая коробка конфет с подсунутым под ленту посланием, а на ней лежала стопка газет и писем. Доктор Броуди пошел вперед, и я потянулась за ним, зачарованно наблюдая за перекатами плоти под мантией.
Ткань шла волнами, словно тело доктора состояло из воды или желе и качалось, меняя форму, при каждом его шаге – это было настолько непривычно и жутко, настолько иномирно, что страх снова ожил во мне.
Открылась дверь
