Наконец Васильев обратился к Виктору:
– Ну что, отпустило? Или дать успокоительного?
Громов виновато улыбнулся.
– Знаешь, Виктор, вообще-то я даже рад, что ты предоставил мне такую редкостную возможность: операция была интересной. А ты знаешь, сколько я вообще сделал операций? Никто не знает. До сорок первого – пять аппендицитов и две грыжи. А за два года войны – триста семьдесят восемь людям и одну собаке! Слушай, а не податься ли мне в ветеринары? Выходим твоего пса – с медицинской точки зрения случай исключительный, я сразу стану ветеринарным светилом, и назначат меня главным врачом зоопарка. А, черт! – вдруг вскочил он. – Маша, шприц!
Собака лежала бездыханной. Потускнела шерсть. Сухим стал нос. Изо рта шла пена.
– Конец? – мрачно спросил Громов.
– Да погоди ты, не каркай! Держи его. Ты держи, Маша не справится. Крепче! Вот дьявольщина, где же у него сердце? Нет, так неудобно. Переверни на бок. Хорошо. Есть, нащупал!
Короткий взмах. Сверкнула длинная игла и, хрумкнув, вошла в тело.
– Порядок. Теперь массаж… Так… так… хорошо. Полегче, а то ребра сломаешь. Маша, помогайте.
Минут через пять доктор приказал:
– Маша, бегом в медсанбат! Принесите грелки. Неплохо бы и горчичники, но пациент весь… шерстяной. Как их приклеишь?
Когда взмокший врач разогнулся, а собака мерно задышала, Виктор обнял его за плечи.
– Да-а, триста семьдесят восемь операций – это, конечно, не кот наплакал.
– Ничего особенного. Адреналин в сердце, прямой массаж, грелки – проходили на пятом курсе. Экзамен сдал на тройку. Но, как говорится, теория без практики. Хирургами становятся не в институтах, а на войне. Все, что мог, я уже сделал, – закончил он. – Теперь – уход и еще раз уход. Сиделку прислать не могу, у Маши своих дел невпроворот, так что сам берись за гуж. Чем черт не шутит, пока бог спит, авось и выживет! Только обещай: я буду первым человеком, которому этот зверь подаст лапу.
– Обещаю, – улыбнулся Громов.
Доктор вышел из блиндажа. Потом вернулся и строго сказал:
– И чтобы до завтра ни капли воды. Ни единой! Если что, вызывай.
Глава II
– Ну что ж, надо браться за гуж, – вздохнул Громов. – Для начала… Для начала ты должен привыкнуть к моему голосу – значит, буду думать вслух.
Виктор начал говорить про уход, про собачью живучесть. Одновременно делал загородку в углу блиндажа. Потом принес охапку соломы, бросил на нее старую шинель, взял собаку на руки и осторожно перенес на лежанку.
– Привыкай и к моему запаху, – сказал он. – В этой шинели я так попотел, что нюхать тебе не перенюхать.
Виктор присел, потрогал горячий, сухой нос, потрепал крутую холку. Встал. Закурил.
– Ну, хорошо, сейчас затишье. А что делать, когда начнутся бои? Наступать ведь будем. Да-а, не дело я, видно, затеял.
Громов опять присел на корточки. Пес лежал совсем не по-собачьи: на спине, запрокинув голову и прижав к бокам лапы.
– Договоримся так: встанешь на ноги до наступления – не брошу. Не встанешь – пристрелю.
– Врешь ты все, – устало вздохнула Маша. – Ты же мухи обидеть не можешь, не то что пристрелить собаку.
Виктор прямо-таки остолбенел. Он уже битый час возится о собакой, разговаривает с ней, а Машу, свою дорогую Машеньку, не заметил.
– Ты давно здесь? – виновато спросил он.
– Давно. Принесла грелку, смотрю – тебе не до меня. Села в уголок – и сижу. Дурной ты у меня, Витенька. – Маша поднялась и обняла Виктора. – Такой большой, такой сильный и такой… слабый.
– Как это слабый?! – попытался возразить Виктор, но Маша обнимала его крепче и крепче, сбивая и путая мысли.
– Да так, Витенька, слабый, – шептала Маша. – На ласку ты слабый, на доброе слово, на нежность женскую. Я же чую, сердцем бабьим чую: погладь тебя, приголубь – ты и размяк. Видно, мало ласки перепало в детстве. Мать, что ли, строгая? А подрос – девушек, поди, стеснялся. Все парней по скулам лупил боксом своим, а надо было хоть разок из-за девчонки подраться – и она бы за тобой на край света пошла. Да что там пошла, полетела бы, как я. Обожгла бы крылышки, а полетела.
– Неужели все это видно? – недоверчиво спросил Виктор.
– Что видно?
– Ну… то, что ты говорила. Что я девушек стеснялся и все такое, и…
– Не-е, – повернулась к нему Маша и привстала на колени. – Ничего не видно, кроме того, что ты… – Маша сделала паузу, – что ты мужчина. С большой буквы мужчина.
– Как это с большой буквы?
– Ну, значит, сильный, умный, честный, благородный, в меру красивый… Ну-ну, не хмурься, перебор в красоте, как правило, во вред всему остальному. Но самое главное, ты надежный! Из тебя муж хороший получится. И отец.
– Ты думаешь?
– Я знаю, – как-то сразу погрустнела Маша. – Я бы с радостью вышла за тебя замуж.
– Так в чем же дело? – привстал и Виктор. – Я же предлагал. Не раз предлагал.
– Помню, Витенька. Помню и ценю. Но… я не могу. Не время сейчас. Какая свадьба на войне? И что за семья без детей? Погоди, помолчи. Я знаю, что ты скажешь: уезжай, мол, в тыл, рожай и расти сыновей.
– И дочек, – улыбнулся Виктор. – Я согласен и на дочек.
– Ну, уеду, ну, рожу. А ты по-прежнему будешь чуть ли не каждую ночь ползать за «языком», пока… Я-то знаю, разведчиков всегда бросают в самое пекло, и потери среди них самые большие. Ох, Витенька, сколько я вашего брата вынесла на закорках! А сколько их не донесла… Мало ли сирот сейчас растет, родившихся до войны, так зачем же еще и фронтового образца?
– Странно ты рассуждаешь. Вроде бы все правильно, и в то же время, извини, конечно, не по-людски. Что же, по-твоему, если война, то вся жизнь должна остановиться? – Виктор достал папиросу, нервно закурил. – Если так, то почему на прошлой неделе два батальона затаив дыхание слушали скрипача? Почему минометчик Козин уже три альбома извел на рисунки? А знаешь, что он рисует? Не поверить – пейзажи.
Вдруг в блиндаже послышались какое-то бульканье, хрип, скулеж и стон. Это собака вдохнула табачный дым – и сразу же забилась, задергалась, начала задыхаться. На бинтах показалась кровь.
– Вот черт! Ну надо же… Ну, извини, не знал, – виновато говорил Виктор, торопливо втаптывая папиросу в землю. – Больше не буду. Не веришь? Совсем брошу, ей-богу, давно собирался, а теперь вот возьму – и брошу! Я же до войны в рот не брал.
Маша даже не шелохнулась. Укрылась до самого подбородка шинелью, а потом вообще отвернулась к стене: глаза бы, мол, не видели.
Виктор присел на краешек топчана.
– Не злись. Чего ты в самом деле? Живая же тварь. Жалко.
– А-а! – взвилась Маша. – Сказала бы я тебе, капитан, на солдатском языке, да уши пожалею! Ладно, забавляйся, черт с тобой. Тем более что результат уже есть – бросил курить. А ведь сколько я тебя просила, помнишь, а? У-у, злодей! – неожиданно ласково закончила Маша и поцеловала Виктора.
Громов тут же расцвел и доверчиво попросил:
– Марусь, дай женский совет…
– Это еще что такое? Что за новости?! – Маша шутливо потрепала его за ухо.
– Да я о нем, о волкодаве этом. Кличку бы его узнать.
– А что, разве при нем не оказалось удостоверения личности? – съязвила Маша. – Проще простого: называй подряд все собачьи имена, пока не отзовется.
– Прекрасная мысль! Хотя черт его знает, какие клички дают фрицы. Знаешь что, давай окрестим его заново.
– Давай. Назови его Гансом, – опять съязвила Маша. Она сама не понимала, что с ней, но вся эта затея была ей не по душе. «Впрочем, пусть побалуется, – думала она. – Я-то знаю, что пес не жилец. Через день-другой сдохнет, и все кончится само собой… Вот только блиндаж надо будет как следует проветрить, – озабоченно подумала Маша, – а то псиной так и разит».
– Нет, Гансом нельзя, – не заметил иронии Виктор. – Это же человеческое имя. Надо придумать что-нибудь собачье, известное у нас. Скажем, Трезор. Нет, не то. Бобик или Шарик – нет, не для такого зверя. Кличка должна быть короткой и звучной, как… выстрел. Том? Нет. Барс? Ближе, но не то. Рекс? Погоди-погоди. Рекс – это звучит. Р-рекс! Точно, Р-рекс! Решено, быть тебе, собака, Рексом! Давай, Рекс, лапу, будем знакомиться.
– А я буду звать его Гансом, – мрачно заметила Маша.
Громов легонько потрепал лапу. У Рекса дрогнули губы, пасть медленно раскрылась и слабо щелкнули зубы.
– Да-а, брат, трудно нам будет, – вздохнул Виктор. – Изведем друг друга, измотаем. Характерец у тебя – не дай бог. Однолюб, видно. Бобыль. Силой тебя не сломать. Ласки не понимаешь. Значит, надо влезть в твою шкуру. Попробую, Рекс, обязательно попробую понять, чего хотел бы на твоем месте. Сейчас, наверное, душу готов заложить за глоток воды?
– Нельзя! – строго сказала Маша. – Ни в коем случае! Послеоперационный период, понимать надо! Лучше достань молока. Молоко для собаки – лучшее лекарство. Но только с завтрашнего дня.
Утром было не до молока. Пленный сообщил настолько важные сведения, что они могли повлиять на планы командования. В таких случаях разведчиков посылают за контрольным «языком». На этот раз группу возглавил Громов. Когда он проверил готовность разведчиков, дал час на отдых и отправился в свой блиндаж, ему встретился доктор Васильев.
