Самая длинная минута в моей жизни.
Наконец-то девушка протягивает ему вещи из тончайшей кожи.
Билл вздыхает, закатывает глаза и трагичным голосом произносит:
— На этих женщин никогда не угодишь. Вы согласны? — Поворачивается ко мне: — На, чудовище. Снимай это.
Тщательно задергивает шторку. Шаг вперед, и рука вновь проникает под трусики. Пальцы скользят по лобку, между губ…
— Какая же ты мокрая, — улыбается он. — Как же я тебя хочу…
— Ты сошел с ума… — таю от его ласк.
Он разворачивает меня спиной к себе. Чуть наклоняюсь, чтобы ему было удобно. Обалденное зрелище — вокруг зеркала и тысячи нас синхронно занимаются любовью.
Билл замер. Зубы впились в плечо так, что показалось, он хочет вырвать кусок мяса. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать от боли. Из глаз брызнули слезы. Возбуждение накрыло, словно волна на причале зеваку, — с ног до головы.
— Не-к-ри-чи, — услышала сквозь дикий шум в голове. Почувствовала, как руки поддерживают под живот, не позволяя бессильно сползти на пол. — Тссс, тихо… тихо… — Поцелуи касаются шеи. — Самая замечательная девочка на свете… О, черт! Я, кажется, прокусил тебе кожу… — Раны коснулся горячий язык. Больно и неприятно. Отдернула плечо. — Ну, прости… Я случайно…
Поворачиваюсь к нему. Беру лицо в ладони и, прямо глядя в глаза, произношу с мягкой улыбкой:
— Хочу, чтобы ты знал. Ты самый лучший человек в этом гребаном мире. Ты мой самый лучший мужчина. Ты лучшее, что было в моей жизни.
Билл напряженно прищуривается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но голос за шторкой не позволяет:
— Размер подошел? Или принести другой?
— Нет-нет, — торопливо отвечает парень продавцу, не спуская с меня тревожного взгляда. — Все сидит просто замечательно. Мы берем. И эту майку со страшной рожей тоже. — И цедит нервно: — Только попробуй.
Что именно я должна была попробовать — так и осталось загадкой.
Мы брели по центру Сиднея. Билл крепко держал меня за руку и улыбался всю дорогу наисчастливейшей улыбкой. При этом он иногда резко отпускал кисть и начинал забавно скакать и крутится вокруг меня, напоминая котенка-подростка, трущегося об ноги. Казалось, протяни руку, и он обовьет ее и начнет смешно дергать задними лапками, немного царапая ладонь и слегка покусывая пальцы. Иногда он вскидывал руки вверх, задирал голову и кричал на всю улицу, пугая прохожих. Я смеялась. Повторяла за ним. Он задорно хохотал и лез целоваться. Мы то куда-то бежали, сломя голову, то кружились, то падали на газоны и смотрели на небо. Мы ели мороженое. Кормили им друг друга. Облизывали перепачканные носы. Мы много фотографировались. То я его, то он меня. Он учил меня вставать в его любимую позу, иратишна отклячивая бедро. Но вот если в его изгибах с эротикой все было нормально, то мои суставы отказывались изгибаться подобным образом. Не помогало ничего — ни мои длительные занятия восточными танцами, ни моя природная гибкость, я все равно выглядела, как разбитая старая галоша. Билл ржал, хватался за живот и всячески издевался. Вставал сзади, плотно прижавшись, проводил руками по бокам и требовал повторить движение за ним. Потом целовал в шею, кусал за мочку и шептал какую-нибудь милую непристойность.
Я раскинула руки в стороны и закрыла глаза. Ноги гудели, мышцы чуть заметно подергивались. Молодая трава приятно холодила спину и уставшие ступни. Закатное солнце щекотало ресницы. Билл легко коснулся губ. Потом еще раз и еще, собирая с них улыбку.
— Помнишь, мы с тобой в Москве говорили о свободе? Ты еще меня рабом контракта обозвала? — он положил голову мне на живот.
— Угу, — мурлыкнула я, перебирая его волосы.
— Я тогда обиделся на тебя страшно. Мне-то казалось, что после дня рождения все изменится, что даже солнце будет светить по-другому. Ты оказалась права. Я, конечно, бодаюсь с продюсерами, и сейчас у меня больше свобод, но это все равно не то, чего бы я хотел. А сейчас я понял… Свобода — это не когда ты послал продюсеров и пошел спать после концерта. Свобода — это вот так вот валяться на траве. Это есть мороженное. Кричать и танцевать, когда хочется. Это бродить по улицам. Это телефон, по которому никто не звонит, кроме семьи и друзей. Это свободное время. Сон сколько хочешь. Еда, какую хочешь. Это возможность послать всех и уйти ни перед кем не отчитываясь, а потом вернуться и знать, что все равно все будет хорошо, чтобы ты не выкинул. Сейчас с тобой я по-настоящему свободен. И я очень счастлив. Ты, наверное, единственный человек, с которым я могу быть самим собой… С которым я могу быть свободным.
— Так уж и единственный? — лениво улыбнулась.
— Да. Ну, Тома и родителей я не считаю. Не знаю, как это произошло. Я много думал тогда, вернувшись из России, почему так… Еще какое-то время я на тебя сердился, на Тома злился… Мы же, когда контракт с компанией подписали, словно черту провели между жизнью и славой. Вроде бы вот все у меня есть. Денег много. Могу позволить себе многое. С великими людьми встречаюсь, они нам в глаза заглядывают, некоторые автографы просят. Знакомлюсь с кумирами своего детства. Но, понимаешь, не то это. А ты словно к жизни меня вернула, как будто крылья за спиной выросли, летать захотелось, из клетки вырваться… Ты понимаешь меня?
— Да, — едва слышно произнесла я, чувствуя, как жизнь возвращается в душу, как сердце бешено колотится, как перед глазами взрываются звездочки разноцветными искорками. Он прижал мою ладонь к губам и поцеловал ее. — Би, а ты бы мог променять сцену на свободу?
Задумался. Я ухмыльнулась. Ответ очевиден. К гадалке не ходить!
— Я бы смог, — в конце концов, отозвался парень. Мои брови удивленно взлетели вверх. Он добавил: — Но я не буду делать этого по нескольким причинам. Во-первых, сцена — это наша с Томом мечта. Да и Густава с Георгом тоже. Пока у нас все складывается более-менее удачно, и глупо было бы из-за какой-то прихоти бросать любимое дело. Во-вторых, сцена и вся мишура, вся суета вокруг нас, фотографы, репортеры, журналисты, фанатки — это мой наркотик, без которого я уже не смогу обходится. В-третьих, с нами работает порядка 50 человек, уйти со сцены, значит, оставить их без работы. В-четвертых, я — раб контракта. Я не могу просто так встать и уйти. Я сейчас даже здесь не могу находиться. Если об этом узнают менеджеры, будет дикий скандал. Я обязан быть на связи в любое время дня и ночи, я обязан отчитываться о каждом своем шаге. Они всегда должны знать, как меня найти. А я взял и специально оставил дома второй телефон, чтобы он не связывал меня по рукам и ногам, не звонил постоянно.
— А если они все-таки узнают? — нахмурилась я.
