Я встаю и поворачиваюсь к нему. Мои ноги чуть дрожат, зажатые между его ногами.
Я опираюсь бёдрами о стол и смотрю ему прямо в глаза.
— Ты убил его, да?
Томас щёлкает зажигалкой.
— Изменится ли что-нибудь, если отвечу «да»? — Он снова щёлкает зажигалкой, кроваво-красные вспышки озаряют его лицо — но не глаза. Они остаются мрачными.
Отстранёнными.
— Если я признаюсь тебе, что пытал его несколько дней, пока он не выплюнул не только свои внутренности, но и правду, ты откажешься мне помочь?
— Я бы ни за что не отказалась от того, чтобы найти того, кто причинил вред детям. Но я не назову тебе их имена.
На его лице появляется улыбка, которая отличается от всех предыдущих, подаренных мне. Его взгляд становится мягче. В его глазах я вижу целый спектр эмоций.
Облегчение. Понимание. Доверие.
Уважение.
— Я не убил его, Александра. Но не из жалости.
— Почему тогда?
Ужасающее выражение искажает его лицо. Это последнее, что я вижу, прежде чем он закрывает зажигалку, погружая комнату в темноту.
— Почему? — настаиваю я, мой голос звучит резко от напряжения.
Томас встаёт. Мы уже сталкивались друг с другом, но в этот раз всё по-другому. Я босая, полуобнажённая, а он настолько внушителен, что похож скорее на бога, чем на человека. Когда он обхватывает ладонями моё лицо, мой первый инстинкт — отпрянуть. Но я этого не делаю, не только потому что умею владеть собой, но и потому, что он не даёт мне такой возможности. Он прижимает меня к столу. Его губы касаются моих, а затем скользят по моей шее, и он шепчет мне на ухо самую страшную угрозу.
— Зачем их убивать, если можно уничтожить?
От ужаса у меня скручивает живот.
Потому что он прав.
Смерть — это не просто конец жизни, это конец всего. Для одних это может быть насилием и болью, а для других — облегчением. Отчаянный стон поднимается в моём горле, когда в голове возникают образы всех тех ужасных вещей, которые Томас мог сделать с человеком, похитившим его сестру.
Пытки. Насилие. Увечья.
— Ты боишься меня, Александра?
Я сжимаю кулаки, сопротивляясь.
— Нет.
Его дыхание в последний раз касается моей шеи, вместе со вздохом. Затем он отворачивается. Под моим изумлённым взглядом он направляется к той же двери, в которую вошла я.
— Куда ты?
— Принять душ.
Дверь реагирует на его приближение и открывается.
— Ты оставишь меня здесь? Одну? Не боишься, что я свяжусь с кем-нибудь и попрошу о помощи?
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Ты бы это сделала?
Я решительно выдерживаю его взгляд.
— Нет. Никогда.
Губы Томаса снова изгибаются, и он удовлетворённо кивает. На мгновение мне кажется, что он собирается что-то сказать, но в конце концов передумывает и отворачивается. Я смотрю ему вслед, пока за ним не закрывается дверь.
Только тогда я чувствую, как по телу пробегает холодок.
***
Через час я нахожусь на том же месте, где Томас меня оставил.
Сижу в его кресле, просматриваю отчёты о расследовании, которые он хотел, чтобы я изучила, длинный список заявлений, которые нужно просмотреть, и до сих пор не одного подозреваемого.
Чем больше времени проходит, тем больше я понимаю, почему Томас решил привлечь меня к своим исследованиям. Объём информации настолько велик, что я не знаю, с чего начать. Мало того: есть нюансы — слова, выражения, структуры, — которые может понять только агент ФБР.
Я уже почти дочитала до конца очередной отчёт, когда в центре монитора появляется довольно странное оповещение.
Система повторно активирована.
Я нажимаю на него, чтобы убрать с экрана. И уже собираюсь продолжить чтение, как вдруг внизу экрана открывается новое окно. Это видео. Разрешение не самое лучшее, но я всё равно могу различить лицо Грейсона.
Открываю окно на весь экран. Разрешение улучшается, и теперь я могу различить не только своего коллегу, но и наш офис. От досады не могу сдержать ругательство, осознав, что активация системы произошла, когда я подключила флешку Аида к своему компьютеру, и передо мной не записанное видео, а происходящее в реальном времени, в штаб-квартире ФБР в Сиэтле.
Грейсон подаёт знак Нику присоединиться к нему. Один за другим они перемещают все файлы, которые лежат на моём столе. Я активирую значок звука, чтобы слышать, о чём они говорят.
— Она должна быть здесь.
Голос Грейсона взволнован. Рукава его рубашки закатаны. Он выглядит уставшим, словно не останавливался ни на секунду. Ник с силой открывает ящик моего стола. Внутри нет ничего особенного, но когда он начинает выкладывать содержимое на стол, я чувствую себя оскорблённой.
— Её здесь нет. — Он открывает своими корявыми пальцами мою косметичку, пачку крекеров, которые я держу на всякий случай... Он даже проверяет упаковку тампонов. — Ты уверен, что как следует осмотрел её дом?
Мой желудок ухает вниз. Грейсон был у меня дома? Когда? И что он там искал?
Он проводит рукой по волосам, ругаясь.
— Она не могла раствориться в воздухе!
Внезапно Ник, будто что-то увидев, наклоняется. Я не вижу, что он делает, но могу предположить. Когда он снова выпрямляется, на его лице широкая улыбка, а между пальцами зажато что-то маленькое и тёмное.
— Я нашёл!
Меня охватывает ужас, когда узнаю флешку, которую дал мне Аид и которую я уронила незадолго до того, как сбежала из офиса.
— Я же говорил, что это она!
Грейсон крепко сжимает кулаки, но не отвечает.
Мало того: когда Ник протягивает флешку ему, он не решается её забрать.
— Я могу отнести её Хадсону, если ты не хочешь.
С неохотой Грейсон сжимает флешку в кулаке.
— Всё в порядке.
Когда он отворачивается, Ник кладёт руку ему на плечо.
— Ты хороший агент, Грейсон.
Он качает головой, смиряясь.
— Если бы я был хорошим агентом, я бы не оставил её одну. Вчера вечером Александра была уставшей и расстроенной. Я должен был остаться с ней.
— Ты найдёшь её, — успокаивает его Ник. — Если есть...
Изображение внезапно замирает, как будто кто-то остановил его. По моей влажной от пота коже пробегает дрожь.
Я больше не одна.
Томас стоит позади меня. После душа его аромат становится ещё более насыщенным.
Этого достаточно, чтобы заставить меня сжать бёдра — и поднять подбородок.
— Грейсон ищет меня.
Он продвигается медленно, шаг за шагом. Воздух становится густым. Удушливым.
Его руки скользят по моим плечам, затем по шее. Пальцы холодные.
Но голос у него тихий. Суровый.
— Он не найдёт тебя, Александра.
Я откидываю голову назад, не зная, дать ли ему больше пространства или уклониться от его прикосновений.
— Ты не можешь держать меня здесь вечно.
— Это не означает, что я откажусь от попыток.
У меня перехватывает дыхание, когда он скользит рукой вниз и хватает меня за грудь.
Сильно.
— Томас...
Он наклоняется ко мне и касается губами моего уха. У меня подгибаются пальцы ног, когда при одном только звуке его голоса всё погружается во тьму.
— Используй правильное имя.
У меня перехватывает дыхание. Накрываю его руку своей, обхватив свою грудь.
Сжимаю пальцы, пока не начинаю чувствовать, как ногти впиваются в его плоть. Моё дыхание учащается. Несколько мгновений я ничего не делаю, только борюсь.
С ним.
С разумом.
С собой.
Наконец сдаюсь. Сокрушительно.
Выгибаю спину и уступаю ему.
— Аид...
Мой стул опрокидывается. Я встаю, а затем сажусь на стол. Его руки повсюду.
Вокруг моего горла. На моих бёдрах.
Между бёдер.
Я испускаю безумный крик. Отчаянный. Вместо того чтобы замедлиться, Аид поднимает меня и тащит в самую тёмную часть комнаты. Бросает на твёрдую, неровную поверхность. Когда я цепляюсь за неё, в мою ладонь вонзается щепка.
