Взгляды их встретились. Как два клинка — таких, что перед ней.
— Но не монахини же. Или? Да ладно, я не против. Может быть, и отец в своё время запрятал.
«Или Барбе — в самом начале путешествия втроём. Он не подтвердил и не стал отрицать, если ты, дорогуша, не заметила».
Потом все трое уложили ненужное, запечатали воском на шнурах и сделали пометки. Галина приказала обоим паладинам расходиться по кроватям — утро вечера мудренее, подсёдлывать коней и паковаться можно и с рассветом. И да, раз такое дело — басселард этот уложу в саквояж поверх пожитков. Красив очень: вертеть в руках, любоваться можно без конца.
Ополоснулась, переоделась в ночное, выгнав обоих за арку. Улеглась. И сразу погрузилась в сонное двухголосие:
«Посмотрим, захочет ли наш актор и далее странствовать с нами. Возможно, что да: из-за находки. Любит задавать и разгадывать ребусы. Ты возражаешь против такого, сэнья Гали? Отчего ж нет, пусть будет при деле. Непонятен — но вовсе не значит, что враг. Не тем вовсе от него пахнет. А с Орри теперь так легко и просто общаться не получится».
И заснула под тихое бряцанье лютни в соседней комнате и слова, что ложились на прихотливую мелодию так же точно, как яблоко из старого нефрита — в её руку:
Мрачная музыка расцвела на ладонях узких моих,Я бросаю её в тебя, как в противника — меткий стих.
Эта музыка — что огонь, а стихи — для неё стрела,Я, любовь свою погубя, всё ж тебя ей спалю дотла!
Вот на пальце, грея ладонь, загорелся туманный опал,Тьму в осколки дробя, огневым арлекином стал!
Авантюра пятая
Маленький караван с самого начала выстроился по схеме: главный охранитель впереди, с пращой ли луком наперевес, охраняемый объект позади, замыкающим работает наиболее сомнительная личность. Орихалхо на Марто — Галина верхом на Сардере — Барбе, оседлавший Данку. Все трое в одинаково добротных куртках, длинных штанах и полусапожках, выданных добрыми монахинями, а Барбе к тому же в неразлучном сомбреро, как следует поновленном у шляпного каталя. Чтобы, как и прежде, оставаться чистеньким и элегантным до предела своих возможностей.
Ну и, конечно, все лошадки везли по две перемётных сумы, общим числом шесть. Где-то внутри одной пряталась лютня, зашитая во множество слоёв мягкой материи, и уж совсем глубоко — злополучный столовый прибор морянина.
Вдоль побережья тянулись конные и пешие тропы: сначала вились по вересковым полям, вчерне повторяя линию фиордов, потом углубились в сухой лес — иссеченные ветром черные берёзы, голенастые сосны, встопорщенный подлесок. Как объяснил Барбе, лес недалеко уходил вглубь континента: нечто вроде защитной полосы, которую сохраняли даже при самых беспощадных вырубках. Дальше простирались поля, засеянные рожью, овсом, ячменём, реже пшеницей, простой и трёхколосной — «тритиумом». Пшеница считалась самым привередливым и довольно бесполезным злаком. Тут же были разбиты гряды с простецкими овощами вроде брюквы и капусты.
— По большей части монастырские латифундии, — щегольнул Барбе экзотическим словцом. — Тут и рабы есть — скорее как в вашей Древней Греции, чем как в Риме. Договор пожизненного найма.
Галину эта первобытность давно уже не изумляла. Особенно в такой ситуации, когда все шестеро странников ловили кайф. Кони, стреноженные, самым изящным образом травили незрелый овёс, люди загорали в минимуме одежды — такой вот щадящий метод. Орри — в боевых бусах, Барбе — в длинной, до колен, рубахе, Галина — во втором экземпляре нижнего белья, куда более скромном, чем купальник времён фин-де-сьекля.
— А почему больше всего земель у клириков? — спросила она, лёжа на спине и щурясь в жаркое полуденное небо.
— Франзонцы благочестивы не менее, но даже более готийцев, — ответил он с видимым знанием дела. — Много жертвуют, а сами предпочитают селиться в городах и в торговых местечках неподалёку от стен. Оттого всем выгода. Самые прилежные работники — монахи и монашки с их конверсами. Самые сведущие и хорошо обученные — те низшие, которых смотрят в высшие.
— Ты о чём, Барб?
— Сословное построение. На западе Верта, коли ты родился знатным, купцом, ремесленником или исполнителем приговоров, это метка на всю жизнь. Три сословия: Защитники, Искусники, Кормильцы. Военные дворяне и просвещенные землевладельцы, учёные и мастера, вольные крестьяне и рабы. Продвинуться-то по лестнице возможно, однако в рамках большого сословия. А перескочить рамки — лишь единожды в жизни. Сын ремесленника может стать купцом и продавать чужой товар, но не сам ремесленник, если он едва выбился из сервов. Король может даровать модному живописцу или успешному архитектору личное дворянство, но аристократами станут разве что внуки этого Искусника. Офицер высокого ранга никогда не станет королём, сколько ни роднись с династией. Брак возвышает, но, как правило, одну женщину. А монашество и священство демократичны: туда берут без вопросов и напрямую. Даже палачей иногда.
— А куда ты бы вот их отнёс?
— Я? Вообще-то официально — к низшей категории Защитников. Наряду с судьями. Юристы — это уже Искусники.
— Сложно как.
— Не очень — привычка требуется.
— Но эти… исполнители чужих приговоров. По-рутенски — низшая каста.
— У нас вообще-то похоже. И селятся за стенами, в знак признания особых заслуг — в самой стене. Женятся исключительно на своих — не всякой охота вести такой особенный дом. В церкви сидят всем семейством у входного распятия, там особенная скамеечка бывает. Если учатся в церковной школе, то на долю палачат больше всего приходится пинков и тумаков, а то и чего похлеще: каламбур такой. Но ты одно пойми: всем этим они буквально гордятся.
— Погоди. Я ведь тоже слыхала похожие приговорки: плебейская гордость. Крестьянское чванство.
— Это рутенское творчество? Здесь не совсем так. «С кем поступает судьба, как с клинком — благ и с иною бедой незнаком». То есть бросают нас из хлада в полымя, а мы всех крепких да сильных сильнее да крепче.
— Барб, ты такие вещи словно на себе испытал.
Он усмехнулся, перевернулся со спины на живот. В зубах у него покачивалась травинка, словно у жеребца:
— Не вымогай словес без нужды ты хитроумием своим. Разочарованному чужды любовный жар и отчий дым. Не вельми складно, зато рутенских идиом предостаточно.
Такие разговоры в пути развлекали девушку по-прежнему, но часто прерывались: на стоянках требовалось собирать хворост для костра, натягивать палатку, обихаживать лошадей. И не дай Боже прозевать, когда старушка Данка будет в охоте, с Сардером тогда не сладишь. В пути тоже расслабляться не приходилось: здесь принято было здороваться и перекидываться двумя-тремя словами, в основном, насчёт того, где засыпало, где расквасило, а где и сосна поперёк пути повалилась. Совершенно удивительным образом на узкой «двувершной» дороге, то есть рассчитанной в самом лучшем случае на двоих всадников, едущих стремя в стремя, оказалось народу больше, чем на широкой столбовой. Ну, собственно, как подсчитала Галина, пять встречных за одно первое утро: двое верховых с заводными лошадьми, семейство — муж, жена с младенцем на мулах и вьючная кобылка — и один пеший с клюкой: паломник, наверное. На обгон не заходил никто.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
