Гул сразу стих. Из лачуги, которая больше сего напоминала одинокий дольмен, выбрался человек почти квадратного сечения. Могучие плечи были увенчаны кудрявой седой головой, торс упакован в тунику, насквозь прожжённую в нескольких местах, ноги покрыты фартуком, будто скованным из листовой меди. В одной из рук человек сжимал небольшой, но впечатляющий молот.
— Я есть, — отозвался он басом. — Работу возьму только самую неотложную — большой заказ выполняю. А, так это ты, бродяга. То-то вместо живого о сущем вспомнил. Не случайно, значит.
— Ну да, отче Брендан, я Барбе собственной персоной. И гостей привёз. Сэнью Гали и морянина Орри.
— Рутенка, вижу. Что же, и они у меня одалживаются. Сходите с сёдел да идите в дом, коли охота. В кузню пока не зову — горн разожжён, меха вовсю ходят. С подмастерьем работаем, сами должны понимать.
И скрылся обратно. Гул возобновился, но чуть более частый.
— Болванку проковывают, — объяснил Барбе. — Нельзя оторваться ни на минуту.
— И что же — долго так ждать? — спросила Галина.
— Не дольше, чем ехать… как это? Без соли хлебавши, — ответил Орихалхо. — До Ромалина отсюда миль десять по навесу или больше?
— Пожалуй, все двадцать, — сказал музыкант. — Если по прямой. Как вон голуби летят.
В это самое мгновение захлопали крылья. Птица серо-стального цвета спала с узких небес, перекувыркнулась через голову, спланировала меж стволов и опустилась на конёк крыши — вернее, на бывший киль.
— Отец, почта прибыла, — крикнул Барбе. — Зерна ему насыпать?
— Не хозяйничай не в своём дому, — глухо донеслось из кузни. — Сейчас довершим.
Раздался яростный шип, сизый туман закурился в проёме. Потом кузнец вышагнул из тумана, по ходу залезая рукой в небольшой кошель, привязанный у пояса. Протянул зерно на раскрытой ладони — турман сел на запястье и стал клевать. Бран снял с рубиновой лапки цилиндрик и опустил в кошель.
— Что же, привет вам всем. Любуешься на голубка, моя сэнья? Хорош. От любой ловчей птицы уйдёт-увернётся. Только такие и годны: с юных когтей учим. Сапсанов, ястребов и прочих учим на голубях ради охоты, голубей на них же — ради мира. И те, и другие здравствуют. Передают мастерство своё по наследству. Не так ли, морянин Ори-халхо?
Он явно говорил не в простоте душевной.
— А что, и любуюсь, — ответила Галина. — Думаю, что и птицы твои, и ба-нэсхин в том мастерстве и учении похожи.
Брендан одобрительно крякнул:
— Хороша твоя находка, сын. Не кисель меж ушами, как у некоторых её сородичей.
— Скоро у них у всех в желудках разжижение настанет, — донеслось от двери. — Бари, ты и твои товарищи давно горячего не хлебали?
— Матушка, — вздохнул он вместо ответа. — Ма Эсте.
Дама — именно дама, не кто иной, — работавшая подмастерьем Брендана, показалась Галине лет сорока от силы. Волосы тёмные, с изрядной проседью, и подобраны под небольшой крылатый чепец, темны и соболиные брови, и глаза, и ресницы. Изящна, быстра и гибка в движениях, смела в повадке, держится с несокрушимым и каким-то насмешливым достоинством. Одета в тряпьё, прожжённое искрами и насмерть выпачканное в угле и саже… но до чего в стане пряма и горда, подумала девушка.
— Спата до завтра погодит, чего уж там, — сказала деловито «ма Эсте». — Там на добрый месяц заботы. И привет всем собравшимся, зовите меня Марион тире Эстрелья. Одной Эстрельей тоже можно. Бран, у тебя что-нибудь домашнее в сусеке не завалялось?
— Сейчас горн пожарче раздую, наковальню раскалю — и того, — проворчал он. — Бобы в красном вине с имбирём, бальзамином, перцем и солёными огурцами пойдут?
— Это если ты отравить всю компанию задумал, — отпарировала дама Эстрелья. — Я хоть и бывшая лекарка, от таких зелий антидота не знаю.
— Матушка, не журись, — Барбе поклонился в пояс, гибко выпрямился, принял в объятия. — У нас на всех отыщется.
— Да и у меня в заплечном мешке, — отозвалась она. — В гости порожней не являюсь, сам знаешь. Так что давайте мыться, я тоже в роднике ополоснусь — и за стол.
Родник протекал неподалёку от места, где всем предложили поставить лошадей и был привязан к стволу караковый жеребец Эстрельи (пешком мне ходить — не дождётесь, проворчала она, нарывая в седельных кобурах кусок мыла). Вода в нём была не больно-то ласковая, но над ним самим была устроена палатка вроде индейской парильни — в общем, такая же круглая, низенькая и жаркая. В неё приходилось влезать по одному и не столько омываться, сколько дышать паром от раскалённых камней. Под конец Галина очень даже поняла Эстрелью — особенно когда та просунулась в низкий проём рядом с самой девушкой, глубоко вдохнула пропитанный травными ароматами воздух и тотчас же шмыгнула назад, проговорив:
— Самый бабский дух: воняет отлично, а самый острый пар воины на себя собрали. Пойду ещё в холодок окунусь.
Кормили гостей внутри бывшего корабля. После баньки там показалось даже просторно и вообще уютно: в уключины лился дневной свет, по стенам висели смертоубийственного вида предметы, на земляном полу стояли табуретки, столешница из доски, проточенной морским червем, слегка прогибалась от расписных глиняных тарелей, а на ложе кузнеца была брошена огромная шкура гризли.
— Безумец, — кивнул Брендан. — Прошлой зимой пожаловал. Сам искал своей доли.
Потом Эстрелья вызвалась мыть посуду в ручье, Барбе увязался за ней — в смысле давно не виделись.
Орихалхо и Галина переглянулись — и положили басселард на опустевший стол перед кузнецом.
— Твой сын ведь успел тебе рассказать об этом? — спросил морянин.
Брендан кивнул:
— Что же, нам, оружейникам, и резать похожее приходилось — из дуба, бука или граба. И бить камнем о камень тоже. Но такого узкого и прямого клинка не видел и не точил. Не меч и не кинжал. Не знаю, долго ли прослужит — горного стекла хватает резов на пятнадцать.
— А можно мой нефрит в настоящих ножнах держать? Или укрепить как-то?
— Уже «мой», — проговорил Брендан. — Что же, это хороший вопрос. Раньше, ещё до новых игрушек с оживлением да королевской кровью, иначе мёртвое оживляли. Считалось, что если меч выпьет от ста человек, становится он опасен для хозяина, потому как обретает разум. И никто не сможет сказать, благой тот разум или недобрый. Или вот сейчас — трижды крестят боевую сталь. Женским молоком, опять же кровью и мужским семенем. Не морянское это ведовство — одинакие вы, что те, что другие.
Поднял кинжал, повертел в руках, залюбовался:
— Не видал николи подобного мастерства. Камушки — ровно огненные глаза, тело златое, узор по нему витой, драконий. Не иначе в окраинных замках сотворили. А как закалить? Может, своей кровью, может, и вражьей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
