Если музыкант был более или менее словоохотлив, то Орихалхо молчал, вроде как даже демонстративно. Похоже, что усилия, предпринятые по укрощению не весьма строптивой девственницы, выбили его из обоймы. Только и хватало сил, что пронзать зорким взглядом близлежащие кусты, соображать обед на троих и обеспечивать комфортный отдых в придорожной канаве, разжигая огонь и натягивая полог. По умолчанию все они решили, что наполовину мифическая лутенская казна — не дойная корова. Стоило бы поэкономить монету, а то впереди может оказаться невесть что.
«И это было всё? — думала Галина о том, что произошло с ними обоими на островке. — Впечатляюще, но, как говорится, в детстве и ненароком мы имели и кое-что понаглее сего робкого оргазма. Вроде бы судорога, которая началась внутри и потом пересчитала во мне все косточки, называется именно так».
Кинжал из нефрита озадачивал её пожалуй что и больше поведения ба-инхсана. То и дело лезла в одну из притороченных к седлу роскошных коробов, нащупывала там плоскую коробку — удостовериться, что не пропала, в очередной раз полюбоваться. Будто вульгарная подмосковная тётка после шопинга.
Ну, положим, сами эти перекидные торбы были классные — прекрасно выделанная кожа, вид, запах и очарование отменно пошитой вещи. По форме каждая из них напоминала поставленный стоймя чемодан из бычьей кожи, только швы были вывернуты, а крышка нависала сверху. Интимное содержимое Галинина кофра тоже перекочевало в одну из них. Шаря в поисках смены белья или одной из расчёсок, она то и дело натыкалась на свет-мой-зеркальце в чехле или на книжку легенд — без надобности, кругом такого полным-полно, что россказней, что отражений.
Ибо ушлый Барбе и в пути подбирался поближе, затевал разговоры. Неожиданные и нередко пустячные, поднимали умственный тонус они на редкость.
По поводу нефритового клинка он давно уже успел объяснить, что каменное оружие — ножи, топорики, лабрисы, похожие на критские и троянские из коллекции Шлимана, — вкладывают в так называемые коробчатые, жёсткие ножны, чтобы не опасаться разбить. Собственно, это больше касается обсидианового инструмента. На молоке обжегшись, дуют на воду.
— А для чего такое оружие вообще нужно?
— Сначала им вооружали тех, кому была запрещена «гибельная острота». Жрецов, клириков, женщин. Ещё и крепкое дерево, цельные рога шли в дело. Позже запреты смягчились, но традиция осталась.
— Какая традиция? Мне, кстати, говорили, что здесь неплохая клинковая сталь.
— Да, но, кажется, не наилучшая, — Барбе ухватился за её реплику. — Рутенцы ведь свою не привозят. Отговариваются, что предки могли, но потеряли секрет. Знаешь, от них только и слышишь: культура того-то и сего-то разрушена, подкошена под корень и так далее.
— На планете Земля сменилось так много цивилизаций, что и она сама не помнит. Сначала изобретут первоклассное средство для уничтожения, потом истребят сначала противника, а потом себя самих, — ответила Галина. — А после всего забудут очередной секрет.
— Но разве не удивительно? Вы только и делаете, что клеймите войны и считаете это делом, недостойным человека, а ведь именно они движут прогресс.
Барбе вздохнул и продолжил:
— И отчего-то самое красивое и наиболее точно олицетворяющее честь и достоинство человека — оружие. Особенно холодное: гибельная сталь, смертельное железо.
Галина хотела воспользоваться случаем и вернуть его мысль к каменному клинку. Но постеснялась: в Рутене куда больше потеряно мирной красоты.
— По-моему, всем этим на Большой Земле играют только взрослые детки.
— Спасибо за Вертдом, сэния Гали.
— Вы не играете: вы просто живёте. Вам наплевать на потери, а мы только и делаем, что ностальгируем.
Он то ли знал слово, то ли просто догадался.
— Нет, дело в другом. Есть два вида знания. Человек рождается не как пустое место, чистая доска, на которой случай и наследственность выводят произвольные узоры. Это матрица. Как в печатании книг — доска с вырезанным рисунком.
— Оттиски, сделанные таким способом, все одинаковы.
— Пока матрица не сотрётся. Но её, между прочим, не видят. Люди мечтают о том, чтобы в матрицу всякий раз впечатывались приобретённые умения. Те, которые у каждого человека, соединяясь с единым на всех узором, создают своеобразие личного клейма. Не родовая, а социальная наследственность.
Галина потянула за повод, так что Сардер на миг отстал от Данки:
— Ты-то откуда такой умный?
— Гали, я тебя старше, и меня учили очень хорошо. Особенно латыни и греческому. Социум, генос, генезис… У нас на этих языках говорят служители, и языки эти с их корнями — не мёртвые. Может быть, я больше тебя понимаю в рутенской терминологии.
— Как это?
— Ты видишь ближайший смысл, я — как слово рождалось. Как менялось, переходя из мифа в легенду, из легенды — в сказку. Как приплетались к нему иные оттенки смысла.
— Тогда ты слишком образован для простого фильяра.
То есть, по-простому, фигляра.
Подколки Барбе не заметил — и ладно, зачем это ей. Но сказал:
— В Вестфольде имеются еще дервидды. Те, кто служит Великим Деревьям, сочиняя новые песнопения на старый лад. Им необходимо знать многое.
И снова ничего не сказал про себя самого.
— Так вот, — продолжил он на следующее утро. (Хотя, если вдуматься, их непрекращающаяся беседа длилась не один день.) — Ты догадываешься, наверное, что дети ба-нэсхин наследуют их главное знание? Нет, не то, что получают их родители в течение жизни. Не то, что землянцы называют конкретным опытом. Но вот эту самую матрицу, обогащённую знанием рода. То, что у вас именуется культурой — огромный резервуар их всеобщей наследственности. Вот почему ба-нэсхин не считают своих собственных потомков, но все малыши одинаково любимы племенем.
И вот почему им, в отличие от нас, не нужно загромождать море и землю скорлупами своих умерших культур, как это делаете вы и отчасти земные обитатели Верта. Красивыми скорлупами, не спорю. Величественными и неповторимыми. Провоцирующими разнообразные толкования.
— Погоди, Барб, дай мне сообразить. Слишком ты для меня учён, правда. В геноме — ну, вот этом твоём клубке генетического материала — остаётся очень немного от предков. То, что природа сочла лишним, — бывает выбито. А как насчёт культуры?
— Ты имеешь в виду, что ни один человек — и ни один морянин — не выдержит тяжести всех племенных знаний. Или они отсеются, или всё равно придётся держать информацию не в теле и мозгу, а вовне. На носителях. И отпускать на волю стихий, когда книги обветшают, здания осыплются прахом, календари устареют, а высокий смысл потеряется невозвратно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
