а меня — по шапке. Но — риск — часть игры. Всегда — часть.
— Артур, спасибо. За витрину. За совет. За всё.
— Паша, — он усмехнулся. — Береги себя. И — береги девочку-продавщицу. Хороший продавец — дороже хорошего холодильника.
Положил трубку. Машу — беречь. Маша — актив. «Рассветовское масло — лучшее» — голосом тёти Маруси — реклама. Сорок три рубля — первый день — метрика. Очередь — валидация рынка.
Магазин — работает. Деньги — пошли.
А деньги — зависть.
Рогов — пока молчит. Потребкооперация — пока не чешется. Но — «пока» — слово временное. Как андроповская эпоха. Как всё — временное.
Дальше — «Известия». Стрельников — подарок: корреспондент центральной газеты. Всесоюзная витрина. Щит — или мишень?
Посмотрим.
Глава 9
Звонок от Стрельникова — в понедельник, восемь утра. Короткий, как всё у Стрельникова: минимум слов, максимум содержания.
— Дорохов. К вам едет корреспондент «Известий». Лещенко Игорь Семёнович. Послезавтра. Три дня. Покажите всё. Хозрасчёт, переработку, подряд. Всё. Вопросы?
— Нет вопросов, Валерий Иванович.
— Хорошо. И — Дорохов: статья — должна быть хорошей.
Положил трубку. «Должна быть хорошей» — не просьба. Приказ. Стрельников организовал визит корреспондента центральной газеты — и результат должен быть однозначным. Положительная публикация в «Известиях» — это не районная «Заря» и не курская «Правда». Это — всесоюзный масштаб. Миллионный тираж. Москва, Кремль, ЦК — читают. Для Стрельникова — это отчёт перед Москвой: «Смотрите, что делает Курская область под моим руководством.» Для «Рассвета» — щит. Или — мишень. Зависит от статьи.
Я сидел — минуту, две — и думал. Корреспондент «Известий». Центральная газета. Второе по значению издание в стране — после «Правды». Тираж — десять миллионов. Читатели — от Калининграда до Владивостока, от Мурманска до Кушки. Каждый чиновник, каждый директор, каждый секретарь — «Известия» на столе, утром, с чаем. Одна статья — и «Рассвет» знает вся страна.
В 2024-м — это называется медийный охват. В 1983-м — это называется политическая защита. Потому что колхоз, о котором написали «Известия», — не трогают. Не проверяют по мелочам. Не придираются. Потому что — если тронешь, а потом журналист узнает и напишет продолжение: «Передовой колхоз, о котором мы писали, — уничтожен бюрократами» — это скандал. Всесоюзный. Для того, кто тронул, — конец карьеры.
Щит. Мощный, публичный, всесоюзный.
Но — и мишень. Потому что после «Известий» — все будут смотреть. Все — проверять. Все — сравнивать: «написано — одно, а на деле — что?» И если «на деле» — не совпадёт с «написано» — удар будет вдвойне больнее. Потому что — обещали.
Ладно. Готовимся.
Лещенко приехал в среду — утренним поездом из Москвы до Курска, оттуда — на попутке (Мельниченко предлагал машину — отказался: «Я — журналист, не делегация. Доберусь»). Ещё один принципиальный. После Дымова — тенденция.
Первое впечатление — усталость. Не физическая — экзистенциальная. Игорь Семёнович Лещенко — пятьдесят лет, высокий, худой, лицо — как карта командировок: морщины — от Камчатки до Калининграда, тёмные круги под глазами — от тысячи бессонных ночей в гостиницах, взгляд — не злой, не добрый — пустой. Взгляд человека, который тридцать лет писал о «трудовых подвигах», «рекордных урожаях» и «передовых хозяйствах» — и давно перестал верить в каждое из этих слов.
Пальто — московское, но — потёртое (журналистская зарплата — не обкомовский распределитель). Блокнот — в руке. Всегда. Как у Дымова — тетрадь, как у Нины — блокнот, как у Зинаиды Фёдоровны — ведомость. Инструмент профессии. Фотоаппарат — «Зенит», на шее, тяжёлый, с объективом «Гелиос-44», который старше некоторых моих колхозников.
— Павел Васильевич? — рукопожатие — вялое, без энтузиазма. — Лещенко. «Известия». Мне сказали — у вас тут образцовое хозяйство.
— Сказали правильно, — ответил я.
— Это все говорят, — Лещенко чуть улыбнулся. Улыбка — профессиональная, вежливая, ни к чему не обязывающая. — Сто колхозов — сто «образцовых хозяйств». Потом смотришь — коровник грязный, трактора ржавые, а цифры — нарисованные. Ничего личного — просто опыт.
— Ничего личного, — я кивнул. — Смотрите. Всё — открыто. Документы, поля, фермы, цеха, люди. Без подготовки, без показухи. Что увидите — то напишете.
Лещенко посмотрел — впервые за разговор — с интересом. Не привык. Обычно — программа: «сначала — правление, доклад, цифры на доске, потом — образцовый коровник (вычищенный к приезду), потом — банкет в столовой, потом — фотография председателя с орденом на фоне пшеницы». Формула — одна на всю страну. Он знал её наизусть. Я — тоже. И именно поэтому — ломал.
— Без подготовки? — переспросил он.
— Без подготовки. Идём.
День первый. Поля.
Июль — середина лета: пшеница — в рост, зелёная стена по пояс, колосья ещё не налились, но — обещают. Крюков — встретил нас на краю поля номер три, в своей вечной куртке, с тетрадкой.
— Иван Фёдорыч, расскажите товарищу корреспонденту — что у нас.
Крюков — рассказал. По-крюковски: без предисловий, без «в свете решений пленума», без — лирики. Севооборот. Четыре тысячи четыреста гектаров. Три бригады. Норма высева — двести двадцать на гектар (не типовые двести пятьдесят — рассчитанные). Подкормки — по результатам почвенного анализа (бор, молибден — совместная работа с Воронцовым). Ожидаемая урожайность — тридцать плюс. На отдельных полях — тридцать пять. Публикация в «Земледелии» — «Применение микроэлементных подкормок на чернозёмах». Вот — копия.
Лещенко — записывал. Молча. Быстро. Блокнот — мелким почерком (родственная душа — Дымов, Зинаида Фёдоровна, Нина: страна людей, которые записывают).
— Тридцать пять центнеров — это правда? — спросил он. Вопрос — не наивный. Вопрос — профессиональный. «Правда?» — значит: «Вы понимаете, что я проверю?»
— Правда, — Крюков ответил. Спокойно. Как человек, которому нечего скрывать. — Тридцать пять и два — рекорд прошлого года. Поле номер четырнадцать. Бригадир — Кузьмичёв. Хотите — покажу. Оно — вон, за перелеском.
— Покажите.
Пошли. Крюков — впереди, Лещенко — за ним, я — замыкающий. По полевой дороге, через перелесок, по траве — мокрой от утренней росы (лещенковские ботинки — московские, тонкие — промокли за десять минут). Поле четырнадцать — кузьмичёвское, гордость, рекорд. Пшеница — густая, ровная, как по линейке. Лещенко — остановился. Посмотрел — долго. Потом — нагнулся, потрогал стебель.
— Хорошая, — сказал. Тихо. Не в блокнот — себе.
Крюков — промолчал. Но я
