— на всю страну!
— Нас — в «Известиях», — подтвердил я.
— А можно — вырезать? И на стенку? В правлении?
— Можно.
Кузьмич — пришёл, посмотрел на фотографию. Свою. На тракторе. С подписью: «тридцать пять центнеров — не предел». Долго смотрел. Потом — снял кепку. Почесал затылок. Надел обратно — на затылок. Доволен.
— Палваслич, — сказал. — Красиво вышел. А кепку — надо было поправить.
Антонина — молча вырезала свою фотографию. Аккуратно, ножницами. Убрала — в тетрадку. Ту самую, с маржой.
Нина — прочитала. Внимательно. Карандашом — подчеркнула. Потом — подошла:
— Павел Васильевич. «Модель для всей страны.» Это — серьёзно.
— Серьёзно, Нина Степановна.
— Серьёзно — значит, спросят. Приедут — и спросят. Проверят — и спросят. Теперь — на нас смотрит не район. Не область. Страна. И если что-то — не так…
— Всё — так, Нина Степановна. Цифры — настоящие. Документы — в порядке. Люди — работают.
— Знаю. Но — тридцать пять лет в партии — научили: чем выше поднимаешься — тем больнее падать.
Правда. Горькая, партийная, нинина правда. Чем выше — тем больнее. «Известия» — это высоко. Очень высоко. И если — упасть…
Но — не упадём. Потому что — цифры настоящие. Потому что — Кузьмич считает солярку. Потому что — Зинаида Фёдоровна ведёт ведомости. Потому что — Антонина знает маржу. Потому что — двадцать три человека ходят на курсы. Потому что — магазин работает. Потому что — всё это — не показуха, не фикция, не «потёмкинская деревня». Настоящее.
«Рассвет» — в «Известиях». На всю страну. Десять миллионов экземпляров. Москва — читает. Корытин — читает. ЦК — читает.
Щит — поднят. Высоко. Блестит.
И на этот блеск — летят все. Союзники — и враги. Друзья — и завистники. Покровители — и проверяющие.
Статья — в «Известиях». Корытин — в Москве. Стрельников — в обкоме. Дымов — в отчёте. Магазин — в райцентре. Хозрасчёт — в полях.
Посмотрим — что прилетит первым: поздравление или ревизия.
Глава 10
Август — тёплый, густой, сонный. Деревня — в том состоянии, когда кажется, что время остановилось: поля — зелёные, переходящие в золото, небо — высокое, бело-голубое, воздух — тяжёлый от запаха нагретой земли и травы. Коровы — на выпасе, ленивые, медленные. Куры — в пыли у заборов. Собаки — в тени. Люди — работают, но — размеренно, летне, без зимней лихорадки.
Я стоял на холме — том самом, за правлением, откуда видно всё: деревню, поля, лес, дорогу до райцентра. Стоял — не потому что дела кончились (дела не кончаются никогда), а потому что — нужно. Иногда — нужно просто постоять и посмотреть. На то, что построил. На то, что — работает. На то, что — пять лет назад было разрухой, а сейчас — живое, дышащее, считающее, растущее.
Четыре тысячи четыреста гектаров — внизу. Хозрасчёт — пятый месяц. Магазин — второй месяц. Университет — третий месяц. «Известия» — вышли. Дымов — приезжал и уехал. Стрельников — доволен (по голосу — насколько Стрельников вообще бывает «доволен»). Корытин — позвонил после «Известий», сказал три слова: «Читал. Молодцы. Жду.»
Жду. Что — жду? Приезда? Звонка? Или — «жду» как «наблюдаю, оцениваю, делаю выводы»? Корытин — замминистра, московский уровень, «круг реформаторов» — его слова всегда имеют второй слой. Но — «жду» — это хорошо. Лучше, чем молчание.
А сейчас — август. Лето. И — Катя.
Катю я застал вечером — на веранде, с тетрадкой. Не школьной — отдельной, толстой, с обложкой из клеёнки (сама обклеила — аккуратно, по-Валентинины, мамиными руками). Тетрадка для стихов. Заведена — в прошлом году. Исписана — на треть.
Тринадцать — почти четырнадцать (ноябрь — день рождения, но летом — «уже почти»). Вытянулась — за последний год на пять сантиметров, стала — выше Валентины, почти — до моего плеча. Косичек — нет. Хвост — или — распущенные, когда дома. Веснушки — по-прежнему, россыпью по носу и щекам. Серые глаза — мамины, но взгляд — свой, катин: серьёзный, внимательный, как будто мир — задача, которую нужно не решить, а — прочувствовать.
Первые «взрослые» платья — Валентина шьёт из хорошей ткани (достала через Артура ещё зимой — штапель, шифон, что-то невозможное по деревенским меркам). Катя — надевает — и становится не «дочка председателя», а — девочка. Подросток. Человек, который стоит на границе между детством и тем, что после, — и не знает ещё, что «после» — бесконечно длиннее и бесконечно сложнее.
— Кать, — я сел рядом. Веранда, скамейка, вечер. — Что пишешь?
Она закрыла тетрадку. Рефлекс — подростковый, инстинктивный: «не смотри, моё». Потом — передумала. Открыла.
— Стихи. Хочешь — прочитаю?
— Хочу.
Катя — выпрямилась. Набрала воздух. И — прочитала. Тихо, ровно, без декламации — просто голосом, который за последний год — изменился: стал — глубже, увереннее, взрослее.
Стихи — про вечер. Про поле. Про тишину, которая наступает после того, как трактора уехали и остаётся только — земля, небо, ветер. Про «руки мамы в муке — белые-белые, как облака, которые мама не видит, потому что смотрит — вниз, в тесто, в хлеб». Про «папины глаза на холме — серые, как небо перед дождём, и такие же — далёкие».
Я слушал. И — чувствовал то, что редко чувствую: не управленческую оценку, не стратегический расчёт, не — «как это использовать». Просто — гордость. Чистую. Отцовскую. Бесполезную — с точки зрения KPI, бесценную — с точки зрения жизни.
«Папины глаза на холме — серые, как небо перед дождём.» Это — обо мне. Девочка тринадцати лет — смотрит на отца и видит: он — далёкий. Даже когда рядом — далёкий. Потому что — думает. Потому что — планирует. Потому что — знает то, чего не знает никто. И Катя — не понимает, но — видит. И — записывает. В тетрадку с клеёнчатой обложкой.
— Кать, — я сказал. — Это — хорошо. Очень.
— Правда? — она покраснела. «Правда-правда» — почти исчезло из её лексикона (четырнадцать — «уже не маленькая»), но иногда — прорывалось, и тогда — снова десятилетняя Катя, с зайцем, с косичками, с вопросами.
— Правда. Продолжай.
— Пап, — она помолчала. — А — куда? Ну, стихи. Зачем они? Кому — нужны?
Вопрос —
