Люся не меняется), и — нервничал. Потому что — не контролировал. Не знал — с кем Лещенко разговаривает, что спрашивает, что ему отвечают. Может — Дед Никита расскажет, что «раньше лучше было, при Сталине порядок был». Может — кто-то из недовольных (а недовольные — есть всегда, в любом коллективе, в любую эпоху) — скажет что-нибудь кривое. Может — Хрящев (хотя до «Зари коммунизма» — тридцать километров, но мало ли).
Через час — Лещенко вернулся. Тихий. Задумчивый. Блокнот — исписан.
— Ну? — я спросил. Без обиняков. Нервничать — устал.
— Павел Васильевич, — Лещенко сел. Снял пальто (московское, потёртое — лёгким курским летом — лишнее). — Я поговорил с двенадцатью людьми. Доярка, тракторист, бухгалтер, ветеринар, завхоз, продавщица — ваша Маша, кстати, удивительная девочка, — учительница — ваша жена, парторг, старик какой-то — девяносто три года, говорит «газ хорошо, а печка лучше»…
Дед Никита. Ну конечно.
— … и ещё один. Молодой парень. Тихий. Сидел у правления на лавочке, записывал что-то в тетрадку. Я подсел, спросил — кто, чем занимается. Он — помощник бригадира. Кузьмичёв Андрей.
Андрей. У меня ёкнуло.
— Он мне рассказал, — Лещенко говорил медленно, подбирая слова. — Не сразу. Долго молчал. Потом — начал. Что — служил. Что — вернулся. Что — было плохо. Что — здесь, в колхозе, — помогли. Что — теперь работает, учится, считает. Что — хочет дальше.
Пауза. Лещенко смотрел — на блокнот, на свои записи. Потом — на меня.
— Павел Васильевич, я не буду об этом писать. Тема — закрытая. Афганистан — в «Известиях» — нельзя. Вы знаете.
Знаю. Афганистан в 1983-м — тема-табу. Газеты писали об «интернациональном долге» и «помощи братскому народу». О том, что парни возвращаются — сломанными, пустыми, с кошмарами — не писали. Не потому что журналисты не знали. Потому что — нельзя.
— Но — я запомню, — Лещенко добавил. — Когда-нибудь — можно будет. И тогда — напишу. Не сейчас. Потом. Но — запомню.
Он замолчал. Я — тоже. Два взрослых мужика — в кабинете правления, чай, тишина. И — невысказанное, тяжёлое, как свинцовый гроб, который привезут в деревню через три месяца.
— Игорь Семёнович, — сказал я. — А что — напишете? Сейчас?
Лещенко — достал блокнот. Пролистал — медленно. Страницы — мелким почерком, стенографические значки, стрелки, подчёркивания.
— Напишу — правду. Впервые за долгое время. Колхоз, где цифры — настоящие. Где бригадир считает солярку. Где доярка знает слово «маржа». Где магазин — свой, без посредников. Где учатся — вечером, после работы. Где председатель — орденоносец, и орден — заслуженный. Это — хорошая история, Павел Васильевич. Настоящая. Я давно не писал — настоящих. Спасибо.
Он встал. Пожал руку — и рукопожатие было другим: не вялым, как при встрече, — крепким, как будто за три дня — рука набрала силу. Или — просто Лещенко перестал экономить энергию на вежливость и начал тратить её на уважение.
— Статья — через две недели. Я пришлю — через обком — вёрстку на согласование. Фотографии — выберу лучшие. Заголовок — пока думаю.
— Спасибо, Игорь Семёнович.
— Не за что. Это — моя работа. Просто — впервые за годы — приятная.
Уехал. На попутке — до Курска, оттуда — поездом в Москву. С блокнотом, с «Зенитом», с двумя плёнками отснятого материала и — я надеялся — с историей, которая стоила рассказа.
Статья вышла через семнадцать дней. Шестнадцатого августа. Полполосы в «Известиях», четвёртая страница — раздел «Экономика. Сельское хозяйство.»
Заголовок — «Рассвет на 'Рассвете": как курский колхоз стал лабораторией нового хозяйствования.»
Под заголовком — фотография: я — на поле, Кузьмич — рядом, Крюков — на фоне. Лещенко выбрал — точно: не постановочную (их не было), а — рабочую, живую, пойманную щелчком между фразами. Три мужика — в поле, в рабочей одежде, на фоне пшеницы. Без галстуков, без трибун, без красных знамён. Просто — работа.
Вторая фотография — Антонина у сепаратора. В белом халате, с бруском масла в руках, взгляд — гордый, командный. Подпись: «Бригадир А. Г. Козлова: 'Мы считаем каждый литр"».
Третья — Кузьмич на тракторе. Кепка, улыбка (редкая — Лещенко поймал), руки на рычагах. Подпись: «Бригадир И. М. Кузьмичёв: тридцать пять центнеров с гектара — не предел.»
Текст — я прочитал три раза. Первый — быстро, пробегая глазами, выхватывая ключевые слова: «хозрасчёт», «себестоимость», «экономия горючего», «вечерние курсы», «магазин», «орденоносец Дорохов». Второй — медленно, вчитываясь, проверяя: не переврал ли что? Не приукрасил? Не придумал? Третий — с карандашом, подчёркивая — то, что понравилось, и то, что — насторожило.
Понравилось — многое. Лещенко писал — профессионально, скупо, без советского пафоса (насколько это возможно в «Известиях»). Факты — точные (я сверил с ведомостями Зинаиды Фёдоровны). Цитаты — настоящие (Кузьмичу — «моё», Антонине — «считаем каждый литр»). Тон — уважительный, но — без лакировки. Лещенко написал не «передовой колхоз, достойный подражания», а — «хозяйство, которое ищет ответы на вопросы, которые завтра встанут перед всей страной». Тонко. Умно. Опасно — для 1983-го: потому что «вопросы, которые встанут перед всей страной» — это намёк на реформы, а реформы — тема, которую при Андропове обсуждают шёпотом.
Насторожило — одно. Абзац в конце: «Опыт 'Рассвета" заслуживает изучения и распространения. Если хозрасчётный эксперимент курского колхоза оправдает себя в масштабе области — это может стать моделью для всей страны.» «Модель для всей страны» — это не журналистика. Это — политическое заявление. Лещенко — опытный, понимает вес слов. Значит — знал, что писал. Значит — хотел — именно этого: поднять ставки. С областного уровня — на всесоюзный.
И Стрельников — одобрил. Потому что вёрстка — шла через обком. И Стрельников — не вычеркнул этот абзац. Потому что — «модель для всей страны» — это и его заслуга. Стрельниковский эксперимент. Стрельниковская витрина. Стрельниковский результат.
Два покровителя — два вектора. Стрельников — область. Корытин — Москва. И теперь — «Известия» — между ними. Мост. Или — минное поле.
Деревня — узнала в тот же день. Птицын — районный журналист — привёз три экземпляра «Известий» (где достал — загадка; в районе центральных газет — по подписке, а подписка — на неделю позже). Правление загудело.
— Палваслич! — Люся — бледная, как обычно, но — от волнения, не от страха. — Нас — в «Известиях»! Нас
