Еще мальчишкой будущий граф научился передвигаться быстро и бесшумно. От этого умения часто зависели его безопасность и свобода. Поразительно, но приобретенное в детстве остается с человеком навсегда, даже если много лет не использовать эти навыки. Герейнту понадобилось меньше минуты, чтобы спуститься со склона и подойти сзади к неподвижно стоявшему пареньку.
Только это оказался не паренек. На нем были бриджи и мужской сюртук, но шляпу он снял, и взору Герейнта открылись длинные волосы, связанные узлом на затылке.
— Представление окончено, — тихо произнес Герейнт. — Все пошли спать.
Паренек обернулся и встревожено уставился на него.
— Кажется, я вчера уже говорил тебе, что женщине ходить одной по холмам небезопасно, — холодно заметил он.
Она не пыталась убежать. Скорее всего поняла, что это было бы бесполезно. И не пыталась оправдаться. Просто гордо выпятила подбородок и смотрела на Герейнта.
— Что ты знаешь обо всем этом, Марджед? — спросил он. Она по-прежнему молчала. В ее взгляде угадывалось презрение и, кажется, ненависть.
— Ты участвовала в этом? — спросил он. — Ты была с ними?
Напрасно он ждал ответа.
— Скажи мне, кто зачинщик, — продолжал Герейнт. — Скажи, кто все это организовал. Должен признаться, затея не без юмора, но, наверное, мне просто надоело, что меня веселят. Итак, кто он?
Она все еще хранила молчание, но уголки ее рта скривились в улыбке, которая на самом деле была гримасой презрения.
— Почему? — спросил он.
Улыбка померкла, а в глазах теперь ясно читалась ненависть.
— Почему ты ненавидишь меня? — спросил Герейнт, чувствуя, как в нем закипает гнев, и пытаясь побороть его. — Марджед, я был неотесанным юнцом, раздираемым желаниями первой страсти. Мне показалось, что ты не против, а потому я даже не остановился, чтобы спросить тебя или хотя бы подумать, что, может быть, неразумно так поступать, даже если ты тоже этого хочешь. Так неужели ты должна ненавидеть меня за тот поступок до конца моей жизни?
Ее глаза метали молнии, ноздри раздувались, а руки сжались в кулачки. Наконец она заговорила.
— Ты даже не ответил на мои письма, — прошипела она. — Когда я пресмыкалась перед тобой, ты даже не соизволил ответить «нет».
— Твои письма? — нахмурился он.
— Я молила тебя проявить милосердие к Юрвину, — сказала она. — А ты не снизошел, чтобы ответить.
О Господи!
— Что случилось с твоим мужем? — с трудом, выговорил он.
— Так ты даже не знаешь, вот как? — В ее взгляде и голосе смешались презрение и бешенство. — Ты открестился от него и даже не захотел узнать, что с ним потом произошло. Он умер в плавучей тюрьме. Он даже не добрался до каторги, где по приговору ему суждено было провести семь лет. Он умер на корабле. Сильный, здоровый мужчина не смог вынести тех нечеловеческих условий. Он умер. Мой Юрвин умер как злостный, закоренелый преступник.
Она не плакала, не была в истерике, но по сжатым кулачкам и напряженной позе он понял, что она вновь переживает боль своей потери.
— Марджед… — Он протянул к ней руку. Она резко отпрянула:
— Не прикасайся ко мне! Зачем тебе одному понадобилось столько лосося? Ты ведь даже не жил здесь. А люди тогда голодали. В тот год был неурожай. Юрвин не мог сидеть сложа руки. У нас в доме был достаток, но он заботился о тех, кто испытывал нужду. — Внезапно она рассмеялась. — Он умер из-за нескольких пойманных рыб. Из-за твоего лосося. И потому, что ты не захотел вмешаться, чтобы спасти его.
— Марджед… — вновь проговорил он.
— Ты убил моего мужа, — сказала она. — Все равно что выстрелил в сердце. Еще спрашиваешь, почему я тебя ненавижу? На этом свете не сыскать человека, которого я ненавидела бы больше, чем тебя, Герейнт Пендерин. Ну что, хочешь теперь арестовать меня? Возможно, я дотяну до каторги и увижу землю, которую не увидел Юрвин.
— Я провожу тебя домой, — сказал он.
— Черта с два!
— Можешь не идти рядом, — сказал он, — можешь не разговаривать со мной. Можешь не смотреть в мою сторону. Но я доставлю тебя домой в целости и сохранности.
Она долго смотрела на него, потом резко повернулась и пошла по направлению к дому. Он следовал за ней на расстоянии, не упуская из виду, чтобы защитить, если в этом возникнет необходимость.
Он смотрел, как она, дойдя до Тайгуина, вошла в ворота, и оставался на месте до тех пор, пока она не скрылась в доме, даже не оглянувшись.
Он все еще не совсем понимал, что же тогда произошло, хотя было нетрудно связать между собой основные события. Юрвина Эванса, должно быть, схватили на территории Тегфана, когда он занимался незаконным ловом рыбы. Его арестовали, отвезли к ближайшему магистрату и предали суду. Судья нашел его виновным и приговорил к семи годам каторжных работ. Он умер по дороге на каторгу.
Марджед писала ему, умоляла вмешаться, заступиться за мужа. Он мог бы помочь. Он не был мировым судьей, но Юрвина поймали на его земле. Все, что ему нужно было сделать, — написать соответствующему чиновнику объяснение, что Эванс ловил рыбу с его разрешения.
Но он никогда не читал писем. Управляющему Тегфана было приказано не докучать ему делами поместья, а его секретарь в Лондоне получил распоряжение изымать любую корреспонденцию, пришедшую прямо из Тегфана, и самому разбираться с ней. Он не знал, куда отсылала письма Марджед — в Тегфан или в Лондон. Он не знал, кто из слуг скрыл от него эти письма. Впрочем, это и не важно. Кто бы это ни был, он поступал в соответствии с распоряжениями хозяина.
Это его вина, что письма не дошли до него.
Это его вина, что Эванса сослали на каторгу.
Это его вина, что умер человек.
Да, он фактически убил мужа Марджед.
Добравшись до своего дома, Герейнт чувствовал себя совершенно разбитым. Но он сомневался, что, несмотря на усталость, сумеет заснуть. Все равно нужно было прилечь. Может быть, до рассвета сон подкрадется к нему и подарит несколько минут забвения.
Но когда Герейнт разделся и отбросил покрывало, чтобы забраться в кровать, то уставился на несколько горстей золы, на которую вылили кувшин воды.
Герейнт начал понимать сложность проблемы.
Его попытки договориться с другими членами опекунского совета и с человеком, арендовавшим у них дорогу, ни к чему не привели. Никто не желал уступить ни на йоту. И все крайне негодовали на него за одну только мысль, что необходимы перемены. Неужели недостаточно того, что низшие классы охвачены недовольством? Неужели недостаточно, что в других областях Западного Уэльса после трехлетнего перерыва возобновились бунты и разрушение застав и даже в их собственном районе у Митчелла сожгли сено?
