а не танец у них был.
Тут и Алёнка подключается, начиная расспрашивать, о каких это Единых говорят взрослые, да и мне интересно. Слово-то сказано так, как будто с заглавной буквы пишется. И тут взрослые начинают свой рассказ, звучащий, как сказка, о двоих, соединившихся душами. Что это такое, и как выглядит со стороны…
В какой-то момент я будто отключаюсь от разговора, в мыслях переносясь в Ленинград. Нет, не в блокадный, а в свой десятый класс — мой вальс с Катей. Почему-то вдруг вспоминаю её, как она смотрела, как наклоняла голову. Ведь Катя хотела стать учительницей, а пошла в медицинский. И вот сейчас, слыша о любви двоих неизвестных мне детей, я вспоминаю. Почему за всё время я приглашал её в кино лишь дважды?
Я не могу себе объяснить этого, только вспоминаю свою робость и её взгляд. Когда война началась, понятно, не до прогулок «скорой» стало, но до… До того времени почему я так робел? Почему не видел её взгляда? Жаль, что уже ничего не вернёшь. Погибла Катенька той страшной зимой, а я узнал, когда эмоций уже не было, вот и отреагировал, как на факт.
Видимо, этот парень, Иван, не робел, общаясь со своей Марьей… Отчего-то мне сейчас хочется заплакать, а перед глазами Катька. В школе, на прогулке, в кино. Отчего она мне сейчас вспоминается? Я не знаю ответа на этот вопрос, но при этом ничего не могу с собой поделать. Ведь неспроста же она пошла в медицинский? Не просто так мы встречались в коридорах, учились рядом?
Я выплываю из воспоминаний, почувствовав объятия. Оказывается, что меня обнимают и Талита, и Алёнка, а глаза почти ничего не видят. Проморгавшись, я понимаю: это слёзы. Получается, Катю я оплакал сейчас. Пусть она будет счастлива там, где снова обрела жизнь. Мне хочется верить, что все погибшие снова обрели жизнь, чтобы прожить её счастливо.
Царевич Сергей уходит, оставив мне небольшую книжку. Что это? А, список того, что должен делать и как себя вести князь. Потом как-нибудь почитаю, а сейчас надо перестать хандрить и поиграть с Алёнкой, а потом опять почитать. Сегодня и завтра мы ещё долёживаем своё, а потом нас начнут учить танцевать. Отчего-то очень хочется вернуться в своё детство, дать себе по голове и пальцем показать на Катю, что в каком-то светлом ореоле предстаёт перед моим внутренним взором.
Так странно, доселе я о ней и не вспоминал, а стоило Сергею заговорить о любви, как сразу же… Хоть я и ребёнок сейчас, со своими нюансами, но, тем не менее, понимаю: вряд ли у меня тут кто-то будет, ведь я всех буду сравнивать с доктором Катей, я-то себя знаю. Значит, будет у меня только Алёнка, со временем приму новую маму и буду жить. Не обязательно же быть с кем-то, чтобы жить, ведь у меня есть доченька. Она и есть смысл моей жизни.
— Папочка задумался, — замечает Алёнка. — О чём-то грустном, кажется.
— Он вспоминает что-то очень ему важное, — проницательно заявляет Талита. — Не будем его расспрашивать.
— Очень ты понимающая, Талита, — произношу я, — как настоящая мама… Я…
— Не надо, Гриша, — качает она головой, — не заставляй себя, всё устроится со временем.
И вот эти слова её дарят уверенность в том, что всё абсолютно точно будет хорошо. Мне действительно хочется в это верить. Очень-очень.
* * *
Отчего мне всё-таки снится Катя? Которую ночь уже мы с ней гуляем по проспекту, который бывший Невский… Разговариваем, как будто ничего не случилось, заходим в полные хлеба булочные, а вокруг люди — не истощённые, не усталые, а… как до войны. И эти сны будто вытесняют все кошмары, отчего я просыпаюсь выспавшимся, хоть и с лёгкой грустью. Может ли так быть, что я был в неё влюблен?
— Просыпаемся, — командует Талита, входя в нашу с Алёнкой спальню. — Сегодня дети будут учиться танцам!
— Ура! — радуется Алёнка, да почти против воли улыбаюсь и я.
— Давайте поднимайтесь, завтрак уже ждёт, — улыбается опекунша, выходя.
Помню, как с помывкой в первый раз было сложно, особенно мне. Хорошо, что царевич Сергей проинструктировал Талиту о том, как тяжело решиться мне под душ залезть, поэтому в первый раз она меня прямо в одежде под душ засунула и тёплую воду включила, чтобы я, значит, убедился. Очень хорошо убеждает, кстати, теперь моемся регулярно, а у Алёнки уже и у самой получается, хотя она обожает, когда я её купаю.
Сегодня нас будут учить танцевать, потому что бал уже совсем скоро, вот только со школой мы ничего пока не решили, потому что Алёнка от этой темы только плакать начинает, и всё. А заставлять её плакать никто не хочет, поэтому пока что вопрос открытый. Ну а пока мы поднимаемся, одеваемся, а доченька так и переодевается — она у меня в пижаме спит, холодно малышке. Мне, впрочем, тоже, поэтому раздеваться вечером сложно, но я просто знаю, что такое «надо», а Алёнка пока не может, поэтому у неё есть «волшебная» пижамка, и в ней доченьке не холодно. Живёт в нас блокада — и холод, и голод живёт ещё, ничего с этим не сделаешь.
Мы выходим к завтраку — стол нас ждёт, стоят миски с кашей, и запах такой необычный… Что-то напоминает мне этот запах, что-то довоенное, кажется. Я подхожу поближе, помогая Алёнке усесться на её место, и вдруг вижу, что именно лежит в наших мисках. Когда-то… Помню, мама просто прекрасно делала это блюдо, называемое кашей, но на деле это, скорее, десерт.
— А что это? — интересуется Алёнка, осторожно трогая усыпанную ореховой крошкой поверхность.
— Это гурьевская каша, доченька, — отвечаю я, попробовав. — Сладкая, на молоке, с вареньем, мёдом и орехами. Когда-то мама её совсем волшебно делала…
— Сла-а-адкая… — тянет доченька, распробовав.
Начинать утро со сладости, конечно, так себе решение, но один раз можно, вон как Алёнка разулыбалась, да и Талита улыбается нам, значит, хочет, чтобы мы не грустили. Заботливая она, добрая… Норма ли здесь быть таким добрым? Даже и сказать нечего — не знаю я ответа на этот вопрос.
— Наелись? — интересуется Талита, которую Алёнка уже готова и мамой назвать, я же вижу. Наверное, так тому и быть. После бала приму решение, а пока оставлю себе ещё немного времени.
— Наелись, — подтверждает доченька. — Теперь плясать?
— Посиди немного спокойно, — советует царевна, погладив малышку, — а то плохо станет.
Я привычно закрываю глаза, давая себе отдых. Какое-то неясное чувство тревожит меня, заставляя искать что-то
