в себе, я будто ощущаю предчувствие чего-то непонятного. Думаю, это потому, что о балах раньше только слышал, не приняты были в Советской стране балы, поэтому и беспокоюсь. Да, скорее всего, именно это меня и тревожит.
Проходит время, царевна зовёт Добродею, чтобы составила мне пару во время обучения, на что та только хихикает, но рост у нас одинаковый, поэтому причину хихиканья я не понимаю. Поняв это, Талита начинает мне объяснять:
— Это семейная легенда, — говорит она, — о том, как учили бабушку, пока прабабушка не вмешалась.
— А как её учили? — интересуется Алёнка.
— По попе, — лаконично информирует её Добродея. — Но с тех пор, как царица вмешалась, это уже не принято.
Понятно, чего она хихикает, представила, значит. Болью учить можно, но неправильно, от боли будет страх, а не навык. Навык делать хорошо и страх сделать плохо — слишком несопоставимые вещи, в критической ситуации это понимаешь очень хорошо. Так что правильная традиция у царской семьи, даже очень правильная.
— Начнём с того, что ты, Гриша, умеешь, — сообщает мне Талита, пока мы куда-то идём, сразу же поинтересовавшись. — Вальс же ты умеешь?
— Умею, — киваю я ей. — И фокстрот умею.
— Фокстротов у нас не бывает, — произносит Добродея. — А вальс тот, который Единые?
— Нет, малышка, — качает головой наша опекунша. — Мама дала запись специально для Гриши.
Можно сказать, заинтриговала. Что же это за вальс, который специально для меня? Пока я пытаюсь сообразить, мы входим в довольно большой зал со стенами, кажется, сделанными из зеркал. В помещении никого нет, только мы. Талита отходит куда-то к стене, и через мгновение мне кажется, что музыка появляется сама собой, как будто репродукторы в стены встроены.
Я замираю на месте, совершенно не двигаясь, только лишь услышав первые такты. Незадолго перед тем, как мы с Алёнкой… закончились, по радио транслировали московскую, кажется, передачу, и вот тогда я слышал этот вальс. Я слушаю его со слезами на глазах, мне кажется, что это привет оттуда, куда пути больше нет, потому что я погиб там, но так тепло услышать… И вот, когда музыка идёт по второму кругу, я подхватываю Добродею, кружа её во фронтовом вальсе, услышанном впервые в сорок втором году, а Алёнка всхлипывает на руках Талиты.
Я ещё долго не могу отойти от этого подарка, а опекунша наша начинает меня учить местным танцам. Через некоторое время я просто отключаюсь, механически выполняя это всё «ножку сюда, ручку туда». Тело механически запомнит, а я погружаюсь в своё уже прошлое.
Обучение длится с утра до вечера, с перерывами на еду, но тем не менее. Все движения доводятся до автоматизма, а ночью в сон приходит Катерина, отчего кошмаров у меня просто нет. Почему же мне снится именно она? Почему не Лариска? Не Танька? Не Машка? Почему именно та девушка, с которой я переставал быть врачом, становясь подростком?
Нет ответа на эти вопросы, но я очень благодарен судьбе за то, что Катя приходит в мои сны. Она помогает мне даже после смерти, и от этого на душе тепло. Подумать только, я уже и сам умер, чтобы оказаться в сказке, а ко мне в сон приходит просто чудо, по моему мнению. Наверное, это что-то да и значит, вот только что, я не знаю.
Бал
Ну вот, наконец, и настаёт день бала. Кажется, нужно нервничать, но я неожиданно даже для себя успокаиваюсь. Даже тревожившее меня ранее предчувствие будто утихает. Возможно, на это влияют и сборы, проходящие довольно динамично. Алёнка, несмотря на то, что маленькая, но она у нас аж целая княжна, и платье у неё соответствующее. Я бы форму какую надел, но нет здесь никакой формы, поэтому надеваю, что дали — костюм, обильно украшенный шитьём, бликующим на свету.
— Собрались? — немного устало интересуется Талита, вздохнув. — Поехали тогда.
Очень она задумчивая в последнее время, я заметил. Причём прямо с утра задумчивая, что говорит о происходящем во сне. Надо будет царевну Милалику спросить, не заболела ли опекунша наша? Она совсем молодая на самом деле, но одинокая, а вот сейчас есть у меня ощущение, что грустит по кому-то. Хотя мне-то откуда знать, я свою любовь упустил. Кто знает, будь мы вместе, может, и выжила бы Катюша…
Мы забираемся в карету, при этом Алёнка смотрит грустно — в её платье папе на ручки не особо так и заберёшься, но ничего, она отыграется, или я доченьку не знаю. Забираемся в карету, но неожиданно к нам садится и Милалика с мужем своим. Я уже думаю, случилось чего, но самая старшая из царевен строго смотрит на Талиту, а потом немного ехидно интересуется:
— Ну и когда ты собиралась мне сказать? — а на лице её улыбка.
— Ну, бабушка, закрытый же мир! — всхлипывает Талита, заставляя нас с Алёнкой замереть — такого мы ещё не видели, опекунша наша всегда улыбчивая, а вот такой мы видим её впервые.
— Ну и что? — не понимает царевна Милалика. — Сегодня же покажешь мне, ясно тебе? Когда это я детей в беде оставляла?
— Спасибо… — шепчет её внучка.
Сути разговора я не понимаю, но, видимо, мне и не надо. Семейные тайны какие-то, поэтому я, переглянувшись с Алёнкой, просто пожимаю плечами, а вот Милалика, как я вижу, смотрит на нас с интересом. Вот Сергей, муж её, с каким-то очень интересным выражением в глазах на внучку смотрит.
— Я полюбила, дети… — очень тихо произносит Талита. — Только…
— Только Талита забыла, что Милалика много чего может, — улыбается наконец Сергей. — Поэтому сразу же решила, что быть с любимым невозможно.
Как это похоже на меня, ведь и для меня Катя недостижима… А вдруг можно с ней как-нибудь встретиться? Хотя бы с духом каким, чтобы сказать ей всё то, что раньше боялся? Надо будет после бала спросить. Хотя эта моя надежда — она совершенно детская, странная такая, но я почему-то сейчас надеюсь на то, что однажды это станет правдой, и ровно такая же надежда написана на лице Талиты.
Карета уже подъезжает к школе, я вижу отсюда это немного нелепое на первый взгляд здание, но думаю совсем о другом. Талита встретила своего любимого, смогут они быть вместе, нет ли, Алёнка плакать будет всё равно. Не потому, что на неё времени у Талиты не будет, вовсе нет, просто дочка у меня сопереживающая очень, вот и будет. Надо подумать, как её отвлечь, хотя, скорее всего, нас передадут кому-нибудь в царской семье,
