ведь я её уже один раз потеряла.
— Ты знаешь меня, — констатировала мама Зина. — Значит, всё правильно.
Что она имела в виду, я так и не поняла, но тут оказалось, что вокруг тридцать пятый год, до войны ещё есть время, поэтому поначалу мама Зина меня не поняла, но потом я рассказывала ей всё-всё, что помнила, а она кивала. Кивала, гладила меня и улыбалась. Это было так необыкновенно, что ко мне, кажется, даже эмоции начали возвращаться.
— Скоро за тобой придут, — сообщила мне мама Зина. — Ты пойдёшь в новую школу и новую свою жизнь.
— Но я не хочу… — ответила я ей тогда.
— Там тебя ждёт мама и твоя сказка, — объяснила мне она, и я поверила.
Ну кому верить, если не маме Зине, правильно? Если она сказала, что меня там ждёт мама, значит, так оно и есть. Кажется, целую неделю мы больше с ней разговаривали, сидя в её комнате. Очень сложно оказалось с хлебом… Увидев целую буханку, я опять расплакалась, даже схватила её, чтобы отнести…
— Куда ты? — спросила мама Зина.
— В больницу! Деткам! — воскликнула я.
А она обняла меня, гладила и рассказывала, что для меня всё закончилось: и блокада, и война, и голод. Закончилось всё для меня, но впереди ждёт сказка. Она кормила меня, а я давилась слезами, жалея, что не могу отдать этот хлеб туда, где меня уже нет. Но прошла неделя, и вдруг в нашей с мамой Зиной комнате появилась женщина в старинной русской одежде. Она представилась Кикиморой Александровной и предложила мне идти с ней.
Час, наверное, я прощалась навсегда с мамой Зиной, а потом шагнула сквозь дверь. Но не в коридор, а на какую-то дорогу, что вела меня за этой Кикиморой среди сияющих звёзд. Но я особо не обращала внимания ни на звёзды, ни на слова сопровождающей, потому что плакала.
В конце дороги обнаружилась ещё одна дверь, а за ней ещё… А я просто тосковала по маме Зине, Гришке… Наверное, просто перенервничала, потому что потеряла сознание в комнате с синим светом. Меня оттуда вынули почти сразу, а местные коллеги Гриши чем-то отпоили, но посоветовали Кикиморе Александровне поторопиться.
Меня поселили в комнате какой-то, я уже и не помню, что там было, потому что на второй день в комнату вошла мама. Я сразу почувствовала — это мама! Она смотрела на меня так, что я не выдержала и рванулась к ней изо всех сил. Только что сидела на кровати, а в следующее мгновение уже плакала от маминого тепла у неё в руках.
— Ты теперь будешь моей мамой? — спросила я её.
— Я буду твоей мамой, — кивнула мне она, назвавшись Лучезарой. — Совсем плохо тебе было, Катюша, — ласково добавила она, поглаживая меня по голове.
— Спасибо, мама, — прошептала я.
Дом, в который меня привезли на самоходной печи, оказался совсем рядом с городом, но в деревне, где всё вокруг казалось таким необыкновенно-родным, просто невозможным, поэтому первые часы я плакала. Но оказалось, что у Лучезары есть и муж, и трое детей младших, немедленно меня принявших. Я такая счастливая стала, что просто невозможно описать, ведь исполнилась моя детская мечта — я обрела семью. Настоящую!
Маша, Дана и Славка с удовольствием обнимались. Маша самая младшая, ей три годика, Дане семь, ну а Славка почти взрослый — ему «аж» восемь. Ну я с ними начала возиться да по дому помогать, как в детстве, отчего мама меня очень хвалила, и папа тоже. Папа в столице стражником служит. Раньше он крестьянствовал, но потом что-то переменилось, и принялся он в столице, значит…
— Катюше скоро в школу, — сообщила нам всем мама, — а перед школой традиционный бал.
Сначала я хотела отказаться, но выяснилось, что отказываться нельзя. Платье и учителей танцев оплачивала царская семья, потому что я ничем не хуже богачей должна выглядеть. Ну мне так мама сказала. Она же и возила в город к учителю танцев, внезапно оказавшемуся каким-то очень добрым. Он сразу же увидел, что немного танцевать я умею, и принялся учить только тем танцам, которых я не знала.
Мама, конечно же, знала о том, что когда-то давно один мальчик стал для меня всем и другого не будет никогда. Она меня очень внимательно выслушала, сказав затем, что в жизни есть место сказке, и если моя любовь не ослабевает даже спустя смерть, то сказка явит мне чудо. Поэтому я очень надеялась именно на чудо. Правда, я на себя прошлую, по-моему, совсем не похожа… Внешне не похожа, значит.
Каждую ночь мне снился Гриша. Как будто мы гуляем по проспекту, да и по набережной ещё, гуляем и разговариваем, будучи взрослыми уже. А вокруг не было никакой войны, гуляли радостные люди, как будто всё закончилось. Мне очень тепло в душе от этих снов. Мамочка, когда я ей рассказала, погладила меня и очень загадочно улыбнулась. А потом наступил день бала.
Навеки вместе
Я обнимаю навсегда свою Катеньку, а она мне рассказывает о своей жизни, и слушать это без слёз невозможно. А потом наступает моя очередь, и я прошу прощения у неё за мою робость, за то, что понял, когда уже было поздно. Мы сидим, обнимаясь, втроём, а я рассказываю.
— И тогда мне стало совсем незачем жить, — объясняю я ей. — Пока у меня не появилось это солнышко.
— Папа меня нашёл, когда ножки совсем разломало, — встревает Алёнка. — Наверное, я ножками за папу заплатила…
И от этих её слов Катя плачет, но не только она, я слышу всхлип и позади нас, поворачиваясь, чтобы увидеть, кто там нас слушает. Я разворачиваюсь так, чтобы прикрыть моих плачущих сейчас девочек. Вижу Талиту и ещё одну женщину, при этом Талита смотрит на меня так, как на Милалику смотрела — с восхищением, мотив которого я не понимаю.
— Вот, Лучезара, — произносит Талита, — такие они, и дочка даже есть. Мальчика предавали близкие, поэтому опекуна у него нет, да и не нужен ему опекун, ему мама нужна… Хоть князь он, но тяготит его это, так что ты внимания не обращай… Скажи мне, примешь ли их такими?
— Это лишний вопрос, царевна, — улыбается названная Лучезарой. — Они дети.
— Ой, мама… — шепчет Катя и разворачивается всем телом к ней. — Мама! Это мой Гриша! Я встретила его, мама! И… доченька, — очень ласково произносит она.
— Молодец, доченька, — улыбается ей мама. — И сыночка в дом привела, и внученьку.
И таким теплом от неё веет,
