что я просто не могу удержаться. Неужели мы нашли близких? А Лучезара вдруг оказывается совсем рядом, буквально сгребая всех нас троих в свои объятья. От её рук веет теплом, и мне становится спокойнее на душе, просто как в детстве. Я вижу, как Катя тянется к маме, радуясь и за неё, ведь она обрела свою, как я уже знаю, мечту.
— Веселитесь, дети, — улыбается Лучезара. — Веселитесь, вы это заслужили, а мама с внученькой тут подождёт. Пойдёшь ко мне? — ласково спрашивает она Алёнку.
И доченька сразу же кивает, забираясь на руки своей новой… бабушки? Мне как-то странно, ведь нам по двенадцать-тринадцать, а Лучезара с ходу осознаёт и нашу любовь, и тот факт, что Алёнка — наша дочь. Разве такое может быть? Но судя по тому, как доченька приняла бабушку, такое действительно может быть. Алёнка у меня, как я успел убедиться, очень разборчивая.
— Пойдём танцевать? — спрашиваю я Катю, хотя танцевать особо и не хочется, но Катя же девочка, ей, наверное, нравятся танцы.
— Знаешь… — задумчиво отвечает она. — Я бы просто посидела.
— Папе тоже не хочется, — сообщает своей новой маме Алёнка, — он ради мамочки!
— Всё-то ты знаешь, — улыбается ей Лучезара. — Посидите, дети, почувствуйте друг друга. Вон к вам и Яга идёт.
И действительно, к нам подходит директор школы. Яга внимательно смотрит на нас, чему-то улыбаясь. Она выглядит сейчас женщиной возраста Лучезары, хотя я помню, она может варьировать свой видимый возраст. Как минимум два варианта я уже видел.
— Опять истинные, — хмыкает наша легендарная. — Ну, значит, так тому и быть. Запираю я тебя, девонька до осьмнадцати годков, не будет у тебя ни соблазна, ни крови.
— А что это значит? — удивляется Катя.
— Тебе мама твоя дома расскажет, — хихикает Яга и, попрощавшись, уходит.
Мне кажется, я знаю, что это означает, поэтому уже предвкушаю объяснения, но улыбку давлю изо всех сил. Пожав плечами, Катя прижимается ко мне, а я думаю о том, не навязываемся ли мы. Всё-таки и я, и Алёнка… Как её примут домашние?
— О чём бы ты ни думал, — не открывая глаз, говорит мне Катенька, — прекрати. Мама у нас самая лучшая на свете, и папа тоже, а младшие такому прибавлению только рады будут.
— Но мы же навязались фактически, — пытаюсь я объяснить.
— Папа глупый? — интересуется у бабушки Алёнка. — Папа, расскажи!
Вздохнув, решаю послушаться дочки и рассказать о том, что произошло за эти несколько дней. Назвавшая меня сыном Лучезара внимательно слушает, а Катя только тихо всхлипывает. Теперь-то я понимаю, почему. Окажись здешняя её мама такой, как мои «родственники», мою родную это уничтожило бы. Я рассказываю, а Алёнка комментирует: и о моём сне рассказывает, и о том, как на неё смотрела княгиня, и чем всё закончилось.
— Вот так и назвали меня князем, — объясняю я. — Только не надо мне это.
— Тепло тебе нужно, сыночек, — соглашается мама и тянется, чтобы меня погладить, а я снова задумываюсь.
Я же принял её уже мамой, это-то осознать просто. Как-то моментально это получилось, я и сам не понял как. Лучезара очень тёплая, светлая, такая же, какой была и моя мама, наверное, поэтому? В любом случае, она меня явно принимает, а Алёнка сидит у неё на руках, доверяя уже. Вот малышке моей хорошо, знающей, что папа защитит, никаких мыслей, терзаний нет у моей малышки. Может быть, стоит и мне так же? Расслабиться и будь, что будет?
— В грязи, во мраке, в голоде, в печали, где смерть, как тень, тащилась по пятам, такими мы счастливыми бывали, такой свободой бурною дышали, что внуки позавидовали б нам
1
, — произносит Катя, и я улыбаюсь.
Да, я понимаю, что мне хочет сказать моя любимая. Мы же в сказке, а она может стать, наконец, сказочной, поэтому стоит себя отпустить. Если постоянно думать о плохом, то можно накликать, а накликать мне очень не хочется, поэтому я стараюсь себя сейчас настроить на то, что всё плохое закончилось. Я же доверяю Кате? А она на маму смотрит, как на божество, значит, и мне так же нужно.
Я изо всех сил стараюсь поверить в то, что всё плохое закончилось, у меня не постараются отнять любимую, да и доченьку тоже. Лучезара смотрит на меня с таким пониманием, что просто глаза щиплет. Я осознаю: дома надо будет о себе рассказать, потому что доверие работает в обе стороны. И чтобы меня понять, родителям надо будет и узнать, кто я такой. Они-то сами, может, и не скажут ничего, но я-то понимаю…
— Пойдём потанцуем, — улыбается мне Катя, вставая, — а потом поедем домой. Малыши соскучились уже, да и доченьке пора уже, правильно?
— Да, мамочка, — даже и не думает спорить абсолютно счастливая Алёнка.
Я обнимаю любимую за талию, выводя почти в центр зала, и снова, как по заказу, мягкими, лёгкими шагами звучат первые такты вальса. Будто желая показать нам обоим, что мы среди своих, в безопасности, мелодия буквально ластится к нам, и мы снова исчезаем в вихре эмоций друг друга.
* * *
Мы собираемся уходить, когда нас останавливает Талита, с, судя по ушам, своей мамой. Царевна, которая помладше, говорит мне, что для нас двери дворца всегда открыты, для всех нас, всей семьи. Ну а затем как-то уговаривает меня взять карету, мне по статусу положенную.
— Можно это звание кому-нибудь передать? — интересуюсь я.
— Детям передашь, — хихикает мама Талиты. — А карета вам нужна — в школу ездить, в город за чем-нибудь, так что не отказывайся.
— Хорошо, — киваю я. — Вы же поможете Талите? — интересуюсь я.
— Можешь даже не сомневаться, — отвечает мне она. — Иди с миром, лекарь.
Мы прощаемся, при этом Алёнка с бабушкиных рук не слезает, и идём на выход. Мне на прощанье выдают какую-то палочку и кожаный мешочек. Я не понимаю, что это такое, что мама наша видит, объясняя мне по дороге к карете.
— Палочка — расчётная, для более-менее крупных покупок, — говорит она мне. — А мешочек — для мелких. Обычно там до двух десятков золотых, медью и серебром.
— Ага, — понимаю я и, переглянувшись с Катей, молча протягиваю палочку Лучезаре.
— Это твои деньги, — пытается отказаться она.
— Мы одна семья, а в семье деньгами распоряжается один человек, — объясняю я свою точку зрения, — покупая то, что нужно, тогда, когда нужно, а на одежду нам, на радости для малышей, да мало ли на что. Бери, мама.
— Бери, мама, — повторяет за мной любимая моя. — С Гришкой спорить бесполезно.
Как-то странно
