class="p1">Кусочек хлеба сразу же оказывается в её руке, отчего Алёнка расслабляется. Я предлагаю и Кате, с благодарностью берущей маленький кубик драгоценного хлеба из моих рук. Она улыбается, но я понимаю: блокадный голод ещё живет в нас. Любимая исчезает в ванной, я же глажу и Машу, и Алёнку. Чуть погодя ко мне подходит и Дана — она тоже гладиться хочет, а вот Славка улыбается.
— Хорошо, что ты появился, — говорит он мне. — Сестрёнка так плакала ночами…
— Больше не будет, — обещаю я ему.
— Мама не будет плакать, — подтверждает и Алёнка. — У нас есть папа и хлебушек, значит не от чего плакать.
— Расскажешь? — интересуется Дана.
— Расскажу, — улыбается моё сокровище. — Только если плакать не будешь, а то мама расстроится.
Выскочившая из ванной комнаты Катя уже одета, но выглядит несколько ошарашенной. В общем-то, я понимаю, почему. Медицинская наука от того, что сделала Яга, вообще в шоке была бы, потому что такого быть не может даже теоретически, вот и удивилась ладушка моя.
— Никогда такого не видела, — сообщает мне Катя, подтверждая мою догадку. — Как и не росло вообще, а уретра интактна.
— Защитила нас Яга, — киваю я ей. — И правильно защитила. Так что нам пора на завтрак.
С этим Катя согласна, потому что у нас впереди пубертат, а учитывая наши чувства… Тяга подростков ко всякого рода экспериментам хорошо известна, поэтому так действительно лучше, кто знает, сможем ли сдержаться, учитывая, что из меня иногда подростковость лезет. Кстати, о подростковости: ощущение у меня странные — родного дома, как будто мы здесь всегда были. И младшие дети нас воспринимают, насколько я вижу, так же. Интересная сказка.
Пока рассаживаемся и завтракаем уже наложенной всем кашей, я размышляю. В понедельник нам в школу, при этом, как отреагирует Алёнка, я и представить себе не могу, а ну как полезут старые страхи? Сможет ли дочка перенести отсутствие родителей? Это очень серьёзный вопрос, потому что если нет, то у нас проблема. Катя замечает мою задумчивость, толкнув меня локтем.
— О чём задумался? — интересуется она.
— Алёнка очень тяжело переносит расставание со мной, — объясняю я. — Ну, теперь ещё и с тобой, а как школа-то?
— Это проблема, — соглашается Катенька. — Доедим и родителей спросим, хорошо?
— Мысль, — киваю я, улыбнувшись, и возвращаюсь к еде.
Быстро расправившись с едой, смотрю, как младшие доедают. Маша не очень хорошо ест, или устала, или просто не проснулась ещё. Поэтому я беру её отложенную в сторону ложку и начинаю с ней играть. Обычные такие потешки захватывают самую младшую нашу сестрёнку, да так, что она и сама не замечает, как съедает всю кашу.
— Талант, — комментирует наш папа с доброй улыбкой.
— Педиатр — это диагноз, — отзывается готовившаяся уговаривать Катя. — Учитывая, что он в больнице работал, когда уже всё было плохо…
— Дети есть не хотели, особенно малыши, — объясняю я удивлённо глядящим на меня взрослым. — Старшие просто уставали, а младшие… Соевый кефир — он сильно так себе на вкус.
— Отсюда у вас обоих и опыт, — понимает мама, ведь в своих рассказах мы многого не касались. — Рассказывайте, в чём печаль-беда у вас нынче?
— Алёнка, — начинаю я, доченька же приникает ко мне, — очень трудно переносит идею расставания с… родителями. Вопрос в том, выдержит ли, пока мы будем в школе, или нет.
— Да, дело серьёзное, — соглашается Лучезара. — Но мы спросим нашу внученьку, а она подумает и скажет.
Интересный вариант, тем более что Алёнка действительно задумывается. Доченька смотрит на меня, на Катю, явно раздумывая — заплакать или нет, но потом её взгляд обращается к самой младшей. Я вижу, малышка наша принимает какое-то решение, но торопить её не хочу. Вариантов у нас немного — или отложить школу, или таскать Алёнку с собой, или что-то придумать.
— Я не знаю… — всхлипывает Алёнка.
— Давайте попробуем иначе, — предлагает нам отец, которого я действительно папой чувствую. — Катя с Гришей отправятся куда-нибудь на часок, а мы с внученькой отлично проведём время. Согласны попробовать?
— Без меня? — понимает доченька, затем ещё раз всхлипывает, но кивает.
— Тогда старшие дети берут карету, — это уже не предложение, а указание, — и едут к белошвейкам.
Чуть не спрашиваю, что это за зверь, но вовремя вспоминаю: мастера нижнего белья. Здесь трусы шьют на человека. Ну некоторое количество готового белья есть, однако за ним тоже к белошвейкам надо, так что указание по делу. Мама выдаёт нам ту самую палочку, заставив папу поднять брови, при этом деньги попадают к Катеньке, что заставляет её улыбнуться. Волшебная у неё улыбка, просто сказочная.
— Вот, доченька, позаботься о вас троих, потому что у младших всё есть, — уверенно произносит наша мама. Я прислушиваюсь к её голосу, но фальши не слышу, значит, правду говорит.
— Хорошо, мамочка, — кивает Катя, отлично зная, что купим мы не только трусы.
Знает меня моя любимая. Сегодня у нас праздник будет, праздник воссоединения семьи, чтобы этот день надолго запомнился всем, потому что так правильно.
* * *
Сначала мы покупаем всё-таки бельё, потому что сначала дело. Бельё нам, трусы Алёнке, благо детские, лет до десяти, подстраиваются сами. Затем я вспоминаю о прочитанном в книге, довольно быстро выяснив, где тут водятся обереги. У Алёнки и меня они есть — царская семья подарила, но вот у Кати нет, и это непорядок.
— У младших есть обереги, любимая? — интересуюсь я.
— М-м-м… — задумывается она. — Только лекарские, по-моему, но они у всех есть.
— Вот и сделаем младшим, — понимаю я, какие подарки будут у детей. — Ну и для мамы…
Денег у нас довольно много по нынешним ценам, ну это то, что я увидеть успел. Обереги — штука в Тридевятом очень важная — и защита, и сигнализация, и много чего ещё, а семью надо защитить максимально. На небо время от времени рефлекторно поглядываю, отчего Катя хихикает. Странно, у неё исчез этот рефлекс, но почему? Я-то до сих пор опасаюсь, а она нет совсем.
— Как ты смогла отучиться опасаться тревоги? — интересуюсь я.
— Ты не знаешь? — удивляется она. — Здесь не может быть самолётов — небо твёрдое.
— В смысле «твёрдое»? — не понимаю я.
— Ну помнишь, заблуждения древности на физике рассказывали? — спрашивает она меня. — Ну вот, а тут сказка, поэтому земля плоская, накрытая небесной твердью, и больше ничего нет. Звёзды то ли нарисованные, то ли ещё что.
— Честно говоря, не верится, — откровенно отвечаю я. — Но, думаю, нам или расскажут, или покажут, или прочтём. Значит, самолётов именно поэтому быть не может…
— Не может, — качает она головой. — Так что
