и испугавшись того, что может меня потерять, доченька теперь просто физически нуждается в этих прикосновениях. То есть получается тупик.
— Получается, либо Алёнка ходит с нами в школу, либо мы сидим дома и учимся по книгам, — резюмирует Катя. — Мы с Гришей неразделимы и экспериментировать не будем, доченьке мы нужны каждую минуту…
— Да, тупик получается, — соглашаюсь я с ней.
Мама смотрит на нас троих, явно собираясь заплакать, но затем делает шаг, чтобы обнять нас. Вокруг оказываются и наши младшие. Они тоже хотят обниматься, потому через мгновение мы с Катей обнимаем четверых детей. Младшая Машенька устраивается на моих коленях, сразу же обняв Алёнку. Даночка обнимает их обоих, а Славка прижимается к Кате.
— Можно было бы сделать оберег, чтобы чуяла она вас рядом, — задумчиво говорит Яга. — Так ведь это тоже не выход.
Она права, даже чувствуя нас рядом, Алёнка искать начнёт и устроит такое, что поседеем все. Насколько я помню, до войны мы подобный случай разбирали, но тогда всё закончилось смертью ребёнка. Я категорически против такого решения, да и Катя тоже. Вывод? Жизнь ребёнка дороже всего, нас этому учили в институте, да и в блокаде это было истиной, поэтому мне, например, всё понятно.
— Хорошо… — задумчиво произносит легендарная нечисть. — А если так?
Яга трижды хлопает в ладоши, и Алёнка начинает уменьшаться в росте, пока не делается буквально с пальчик. Затем она взлетает с пола и оказывается в моём нагрудном кармане. На несколько секунд доченька замирает, а потом прячется внутрь, дрожа от страха. Её вибрацию я чувствую через карман.
— Яга, верни, — прошу я, потому что за ребёнка просто страшно. — Она дрожит.
— И так плохо… — вздыхает Яга. Хлопок в ладоши, и Алёнка судорожно вцепляется в маму и папу. — Тогда выхода я не вижу… надо учителей собрать.
Она исчезает, а я успокаиваю доченьку, понимая, что от таких стрессов хорошо никому не будет. Пока доченька не успокоится, ничего предпринять нельзя будет. Поэтому стоит отложить школу на год, как минимум. Ничего плохого не будет, если мы этот год пропустим.
— Мама, — обращаюсь я к Лучезаре. — Есть ли возможность пропустить год в школе? Мы это как-нибудь переживём, а за год Аленка уверится, что мы никуда не пропадём.
— Правильное решение, — кивает всё отлично понимающая Катенька. — И Алёнушке будет спокойнее, и с младшими поможем, и по дому…
— Значит, спросим, — мама тянется за переговорным блюдцем, явно чтобы с Ягой связаться.
В Тридевятом нет телефонов, а вот такая сказочная система связи — блюдце, по краю которого катится яблоко. Мама запускает яблоко, и через некоторое время в блюдце появляется недовольное лицо легендарной нечисти, готовой слушать, потому что, насколько я понимаю, решения у неё нет.
— Дети предлагают год в школе пропустить, тогда внученька привыкнет, — объясняет Яге мама, заставляя ту явственно задуматься.
— Это, конечно, не по правилам… — задумчиво произносит директор школы.
— Оформим как отпуск по уходу за ребёнком, — слышится в блюдце знакомый голос. Царевна думает, что шутит. Или не думает, кто же знает, что в голове самой Милалики?
— Так и решим! — радостно улыбается Яга. — Вы в отпуске на год, а там решим!
— А что это значит? — интересуется Алёнка.
— Мама и папа, — спокойным тоном объясняет ей Катя, — ни в какую школу пока ходить не будут, чтобы Алёнушка не плакала.
Широко раскрытые глаза доченьки обо всём мне говорят. Она смотрит на свою маму так, что Катя сейчас точно расплачется. Я её понимаю — взрослые, ведь она считает нас взрослыми, сделали так, чтобы она не плакала. Ради неё изменили все планы, искали и нашли решение! Для Алёнки нашей это очень много. Кажется, и для Кати тоже.
Учитывая детство моей любимой, она бы за таких взрослых в своём детстве душу бы продала, так что Алёнку Катя очень хорошо понимает. А я просто радуюсь тому, что всё решилось. За год мы убедим доченьку в том, что мама и папа никуда не пропадут. Начальная школа находится совсем рядом с нашей — это отдельный терем, когда-то княжеский, так что будем вместе ездить в школу, и малышка плакать не будет.
Когда-то давно, до возвращения Милалики, школа была интернатом. Не просто интернатом, а очень жёстким — детей там били, морили голодом и всячески пугали, а уж опекунов подбирали таких, что царевна, едва только расколдовав маму, применила ко всем виновным высшую меру социальной защиты. Да и после её муж очень жёстко с заговорщиками поступал, отчего те и повывелись, как и князья Нефёдовы теперь уже, потому что в царстве нет страшнее преступления, чем преступление против ребёнка, причем вне зависимости от социального статуса.
Милалика вернулась в царство, пройдя тот же путь, что и мы: детство, юность — только она в армии служила, поэтому характер у неё — дай боже, а муж её был боевым командиром, а настоящий боевой командир — это очень серьёзно. Ну вот, время от времени заводящиеся заговорщики это и узнают. А после каждой казни некоторое время тихо, это только княгиня торопилась. Торопилась, торопилась и успела.
Жестокая казнь здесь принята… на колу, устроенном так, что душа фактически уничтожается, страшная смерть для местных, потому что окончательная.
* * *
Нам действительно нужно это время, всем нам. Алёнке — чтобы привыкнуть, что у неё есть мама и она не умрёт, как и папа. Катеньке — что всё закончилось, а мне — что нет блокады, нет войны, никто не хочет причинить вред моим девочкам. Ведь ночью нет-нет да приходит к нам всем тревожный частый бег метронома, сигналы воздушной тревоги или же отчаянный крик кого-то, потерявшего самое дорогое.
Катеньке тоже сложно иногда… В наши сны приходят дети. Все те дети, кого мы с ней спасли и для кого было поздно. Кажется, лекари же вылечили нас, но нет-нет, а приходят они в наши сны. В этих снах мы с Катей рядом. В своих белых халатах мы стоим и смотрим в эти лица, с которых на нас смотрит блокада. А дети смотрят на нас так, как будто требуют от нас — жить. За всех, за них…
Мы привыкли, на самом деле и Катя, и я, и Алёнка за страшное, жуткое время привыкли к метроному, к ленинградскому радио, к падающим с неба снарядам и бомбам, к умершим и уставшим… Сейчас стоит нам только расслабиться, и возвращаются сны. Возвращаются и потерявшие человеческий облик от голода, холода, страха, и те, кто стояли у станков, на крышах, кто защищал
