родной наш город, кто спасал людей. Они возвращаются в наши сны, и мы плачем…
— Тише, тише, Катюша, не плачь, Гриша, — пытается нас добудиться мама.
Она не спит ночами, сторожа нас троих, и плачет вместе с нами, потому что доченька шепчет через сон, она шепчет, и я понимаю, что снится моей малышке. «Дедушка Мороз, верни мне мамочку», — это слышать просто невозможно. А лекари, чуть ли не живущие у нас, не понимают, в чём дело — ни отвары, ни снадобья не помогают. Не берёт ничего нас.
— Серёжа, а если… — коллега Варвара замолкает на миг, но продолжает, будто справляясь со своими эмоциями. — Метроном…
Уставший коллега кивает, и у нас появляется наше до боли знакомое «так-так-так». И вот под него мы сладко спим. Как будто метроном говорит нам: всё в порядке, мы живы. Мама проводит с нами всё время, младшие тоже не отходят от нас троих. Но проблема в том, что и я не понимаю, что со мной и с Катей происходит. Кошмары Алёнки хотя бы объяснимы, а наши? Почему не берёт нас ничто?
— Правильное было решение, — вздыхает мама, глядя на то, как Алёнка сосёт корочку хлеба. — Вы бы не смогли учиться. Память ещё живет в вас…
А вот затем нас всех приглашают во дворец. Милалика связывается с мамой и просит привезти нас, ну и младших, куда же без них. Я не знаю, что она от нас хочет, но раз зовут, надо идти, хотя ехать никуда не хочется, ведь сегодня восьмое сентября. В этот день хочется с Катей и Алёнкой в руках забиться куда-нибудь и ни о чём не думать.
Мы одеваемся; надо бы красиво, но, переглянувшись с Катей, я понимаю — это неправильно. Поэтому она надевает простое серое платье, и я тоже одет в цвета ленинградского неба. Алёнка внимательно смотрит на нас, явно не понимая, почему мы невеселы. Настораживаются и мама с папой, только младшие никак не реагируют.
— Мама, папа? — спрашивает доченька.
— Сегодня восьмое сентября, доченька, — негромко отвечаю я. — Сегодня началось…
Алёнка, несмотря ни на что, не плачет. Она как-то очень серьёзно кивает и просит у бабушки что-то серое или черное, потому что сегодня день такой. Сегодня нельзя веселиться, потому что память, и мама медленно кивает. А вот до меня доходит — Милалика и её Сергей из того же мира, что и мы. Они рождены были позже, но я сам видел — они помнят. Может быть, приглашение в связи с этим?
Катя-то этого не видела, значит, будет нелегко. В этот момент я замечаю — вся семья в сером. Я вопросительно смотрю на маму, а она только немного грустно улыбается.
— Мы одна семья, сын, — произносит мама. — Радость для всех, и печаль для всех. А этот день вам важен, поэтому мы все с вами.
И мы с Катей обнимаем такую понимающую маму, а Алёнка смотрит на меня так жалобно-жалобно… Поэтому получает свой кусочек хлебушка. Она всё у меня помнит, как и мы, не вышло у лекарей притушить память ребёнка, а может, они и не пытались. Тяжело вздохнув, я помогаю Кате и младшим залезть в карету, и мы отправляемся. Мы едем во дворец, а в моей памяти звучат строки нашей ленинградской мадонны, той, что звала в бой, призывая бороться. Каждый день мы боролись… Для нас-то уже всё закончено, и я знаю, что в результате мы победили, но очень жалею о том, что никогда не увижу, как салютует победителям Ленинград.
Карета въезжает в город, по которому ходят и веселятся люди, а перед моими глазами смертное время. Будто призраки, встают передо мной мои товарищи. Погибшие на боевом посту товарищи: на станциях, в машинах, в больницах. Мы-то оказались в сказке, но душа отчего-то ноет и не может успокоиться. Наверное, поэтому Алёнка цепляется за нас.
Вот и дворец. Странно, но мне обстановка совсем не кажется праздничной. Вышедшая нам навстречу царевна Милалика одета тоже совсем не празднично. Она молча кивает, приглашая нас за собой в гостиную.
— Присаживайтесь, гости дорогие, — показывает нам царевна на стулья и диван. — Я пригласила вас потому, что ваши родные не видели, через что прошли вы, а вы сами не знали Победы.
— Я знаю, что мы победили, — отвечаю ей я. — Но…
— Я понимаю тебя, Гриша, — грустно улыбается мне Милалика. — Кощей смог вытянуть из памяти, что моей, что лекарей наших, один фильм, снятый уже после Победы. Посмотри… — она показывает в сторону стены, на которой, как на экране, вдруг появляются картины.
Это кинохроника, я узнаю и места, да и людей. Катя прижимается ко мне с одного бока, а с другого Алёнка. На стене показывают Ленинград той самой зимой: и очередь за кипятком, и саночки, и вода прямо на улице. Стучит метроном, время от времени прерываемый музыкой. Я знаю эту музыку, её написал Шостакович, она наша, ленинградская. Помню, как мы слушали её у репродукторов…
А затем картины меняются: и я узнаю эти кадры, потому что передо мной наша больница. Всхлипывает Катя, узнав медсестру, несущую малышей, а я вглядываюсь в лица уставших врачей и узнаю коллег. И будто сами по себе перед глазами встают бомбоубежища, в которых рожают женщины, смесь номер пять и номер тринадцать, и малыши, умирающие и живущие, несмотря ни на что…
Я помню ту зиму, когда было холодно и от голода не было сил даже встать, но было надо! Надо встать и идти, потому что там дети, дети, для которых есть мы, врачи. И часто только мы и оставались. Девочка Таня, мальчик Витя, который не хотел кушать, просто не мог, и я вкладывал ему творог в рот руками, заставляя жить… Я помню их всех. В моих руках плачет Катя, и Алёнка тоже, а я их глажу.
И вдруг — салют, ликующий голос Ольги Берггольц, радость на лицах тех, кто хоть что-то ещё может испытывать. И теперь мы плачем втроём — разорвано кольцо! Разорвано! В этот момент мы не в сказке, не во дворце — мы там, с ними, в родном Ленинграде, среди ставших такими близкими людей. Мы видим Победу, слышим её, чувствуем вместе со всеми! И сразу же я ощущаю поддержку папы, ласку мамы и наших младших, собравшихся вокруг нас.
Я даже не понимаю, а чувствую всем своим существом — мы семья, единый организм. Но на фоне этого звучит какая-то необыкновенная песня. Уставший мужской голос негромко рассказывает о нас,
