с трудом выговаривая слова. — Ваше… доказательство.
Я наклонился, скинул с плеча свой небольшой чемодан, который имел удобные лямки для ношения на спине. Раскрыл его. Там, аккуратно сложенная, лежала моя княжеская парадная одежда из темно-красного бархата, расшитого золотыми нитями. На плече и груди — вышитый, чуть потускневший, но ясный и грозный герб: оскаленная голова волка. Род Инлинг. Мой род. Единственное, что осталось от всего наследства.
— Теперь верите? — выдавил я и, не дожидаясь ответа, зашел внутрь повалился на ближайшее кресло, закрыв глаза.
Мне было плевать на ее веру, ее недоверие и ее дурацкий чемодан. Я был дома. Ну, почти. И я мог, наконец, просто перестать двигаться.
— Ваше… Величество? — неуверенный голос старшей графини заставил меня открыть глаза.
— Нет. Я не он. Императрица у вас одна. Я ее, скажем так, дальний родственник.
— Она ваш потомок?
— В каком-то смысле да. У отца могли еще родиться наследники. Так же у меня была сестра. Но я, увы, после себя никого не оставил — ни жены, ни детей. Молод был, глуп. Так что мы с ней родовичи, а не родственники. Да и о каком родстве может идти речь, спустя больше тысячи лет?
— Жесть вообще, — она уселась напротив.
По бокам от нее примостились Лишка и Ника. Причем Лишка села поближе ко мне. Правильно. Видящую я не отдам.
— Глядя на тебя, и не скажешь, что тебе столько лет…
— Эй, мне двадцать всего! — несмотря на усталость, возмутился я.
— Ты себя в зеркало-то видел, юноша со взором горящим?
— Видел, — опять закрыл я глаза. — Это пройдет. Уничтожу пару десятков Высших мертвяков и восстановлюсь — это если быстро. Ну, или со временем тело и душа придут к гармонии. Процесс уже идет, но не быстрый он. Магия тоже восстанавливается, но все ресурсы сейчас уходят внутрь меня. Так что магичить пока не могу. Такой вот я до поры слабый витязь.
— Ты часто произносишь это. Но кто такие эти витязи-волхвы?
Они смотрели на меня. Все трое. Вероника — с привычным уже любопытством и суровой серьезностью, Лишка — с широко раскрытыми, полными суеверного страха глазами. Ну и Наталья — со смесью недоверия, ужаса и какого-то странного, жадного любопытства. Смотрели, будто я не израненный, уставший до полусмерти мужчина в грязных вещах, а редкий, диковинный зверь. Призрак.
Молчание затягивалось. Я сидел в удобном, мягком кресле, положив руки на гладкие подлокотники. Передо мной на ящике стояла кружка с теплым чаем из лесных трав, который сварганила Лишка. Парок казался единственным добрым существом в этом чужом для меня месте.
Наталья первая не выдержала. Она указала на бархатную куртку с волком, что лежала у нее на коленях, словно очень важный трофей.
— Так вы… вы один из них? — ее голос дрогнул. — Витязь? Но… это же сказки! Легенды! Их не осталось! До нас почти ничего не дошло, а то, что написано в летописях, больше похоже на вымысел.
Я медленно поднял на нее глаза. Усталость делала взгляд тяжелым, неподвижным.
— Остались, — хрипло ответил я. — Я же здесь. И наверняка подобные мне есть. Не верю я, что не уберегли наследие предков. Не может такого быть. Должны были и через века пронести Знание и Умение.
— Но… Кто вы такие? — вступила Вероника, ее голос был тише обычного. — Бабушка в детстве рассказывала… что вы были… как богатыри. Но не от мира сего.
Я вздохнул. Глубоко. Будто готовясь поднять неподъемную тяжесть. Рассказывать. Всегда это было хуже любого боя.
— Богатыри… — я усмехнулся, и звук вышел горьким, как полынь. — Нет. Мы не из сказок. Мы — сила и воля. Последний щит, который мир поставил сам себе перед лицом Тьмы.
Я отхлебнул чаю. Горячая жидкость обожгла горло, вернула к реальности.
— Витязь-волхв… это не звание. Не титул. Это… долг. Проклятие, если хочешь.
Я посмотрел на свои руки, покрытые старыми шрамами и свежими ссадинами.
— Мы берем силу от земли. Не у богов. Боги… — я скривился. — Боги предали. Ушли. Заперлись в своих небесных теремах, когда Навь пошла на мир. Оставили нас одних. Считай, мы им за это благодарны. Не надо молиться, не надо ждать милости. Надо брать. Самому.
Я замолчал, прислушиваясь к тишине поместья. Она была уже не такой гнетущей, но все еще чужой.
— Мы — первые. Первый заслон. Приходила нежить — первыми выходили мы. Рыли окопы, ставили частоколы из осиновых кольев, на которых гниль не держится. Читали заговоры, чтобы укрепить стены, чтобы мертвые не чуяли живых за камнем. А потом… потом стояли до конца. Пока последний мертвяк не падал срубленный, или пока нас самих не закидывали костями.
Вероника не дышала, слушая. Лишка прижалась к ней, но глаза не отводила.
— Сила наша… она не для показухи. Не для того, чтобы молнии метать. Она — для дела. Чтоб меч легче стал в руке, чтоб удар вернее. Чтоб глаз зорче был, чтоб в темноте видеть, как кот. Чтоб кожей чувствовать разрыв, откуда нечисть лезет. Чтоб раны чуть быстрее затягивались. И чтоб… чтоб не бояться. Страх есть. Всегда. Но воля — крепче.
Я посмотрел на притихшую Наталью.
— Простые люди… да, любили. Потому что мы не требовали ни злата, ни хвалы. Потому что мы ели с ними из одного котла, спали на той же соломе. Потому что когда приходила беда, мы были рядом. Не в золотых храмах, не в высоких теремах. А тут. В грязи. В крови. И мы не бежали. Никогда.
— Но почему же вас не осталось? — прошептала Вероника. — Почему о вас забыли?
— Потому что мы были нужны, пока была опасность, — грубо ответил я. — А потом… потом пришли умные бояре, князья, не умеющие держать меч в руках. Я думаю так. И в мое время были те, кто бился больше словом, чем делом. И кто предпочитал бежать, а не сражаться. И чувствовали они в нас угрозу, ибо не склоняли мы головы ни перед князьями сильными, ни перед богами бессмертными.
Я допил чай до дна и поставил кружку с глухим стуком.
— Мы не образцы доблести. Мы — инструмент. Орудие убийства всего, что посягает на живых. Нас не воспевают в песнях, потому что наши песни — это скрежет стали по кости и хрипы умирающих тварей. Нас не чествуют в храмах, потому что мы отвернулись от мерзких богов. Наша честь — в слове. Наша доблесть — в том, чтобы умирать стоя, прикрывая собой тех, кто слабее. И наша слава — в том, что о нас забыли.
