нее пальчиком.
– Мама, – соглашаюсь.
– Алевтина Алексеевна сказала, что вы вернете ребенка к ужину?
– Да, нам разрешили до пяти часов ее забрать, – киваю.
Алевтина Алексеевна не разрешила забрать Катю на свадьбу, но разрешила нам побыть с ней сегодня с обеда до вечера. А вот потом, когда на руках будет свидетельство о браке, можно будет решать уже с проживанием. Спасибо и на этом, как говорится.
– Ма-ма-ма-ма!
– Ну, что ты вредничаешь? – пристегиваю Катю к креслу, а она всячески выкручивается из ремней. – Ты в курсе вообще, что штраф три тыщи? Ты хочешь отца своего под монастырь подвести? Где собака твоя кривая?
Любимова тянет Кате ее любимую мягкую игрушку и малышка немного успокаивается.
– Куда поедем? – прыгаю за руль и стягиваю с себя куртку, потому что взмок от напряжения.
– Может, поехали ко мне? – предлагает Любимка. – Мне же еще торт нужно сделать. А Кате поспать.
– Поехали. В игровую вечером сходим. – соглашаюсь. – Хоть в гостях у невесты побываю.
– Ма-ма, ма-ма! – страдает Катя на заднем сидении.
– Подожди, я к ней пересяду, – вздыхает Люба и отстегивает ремень.
– Смотри, что у нас тут есть? – воркует она на заднем сидении, успокаивая разбушевавшуюся Катюлю и доставая из пакетов все, что только можно, пока я толкаюсь в обеденной пробке. – Пирамидка!
– Ма-ма! – стонет мелкая. – Па-па!
– Терпи, Катюль, – усмехаюсь, бросая на нее взгляд в зеркало. – Тебе в этой штуковине скоро частенько придется кататься. Привыкай к тяжелой жизни.
– Па-па!
– А пюрешку хочешь или опять плеваться будешь? – продолжает плясать с бубнами Любимка, откручивая крышку с пауча. – Попробуй. Тут яблочко. А сок хочешь?
– Ооо, – попадаю в еще один затор и обреченно вздыхаю. – Люб, да отстегни ее, иначе у меня голова взорвется.
Любимова покорно вытаскивает Катю из кресла, и будто по волшебству мартышка успокаивается.
– Ма-ма, – изрекает уже совершенно другим тоном, в котором слышится веселье, и начинает приплясывать, стоя на коленях у Любимки и шурша пакетом.
Любуюсь на них в зеркало. Гармония. Кажется, эти две сложные женщины просто созданы друг для друга.
Люба, будто почувствовав, что я пялюсь на нее, поднимает взгляд на зеркало и я тут же отвожу глаза на дорогу.
Когда мы, наконец, добираемся до дома, Катя уже выворачивает из пакетов все, что только было можно и снова начинает капризничать.
– Это не женщина, это беда! – вылезаю из машины и подхватываю ее на руки, давая Любе возможность собрать пакеты обратно в кучу. Пока она возится, поднимаю Катюлю на вытянутых руках и тихонько подкидываю, а она хохочет. – Ты не Катя, ты – Сара Абрамовна.
– Она ж не еврейка, – усмехается Любимова из машины.
– Еврейка-еврейка, – щекочу хохочущую из последних сил Катюлю. – Хитрющая до невозможности.
– Па-па, – выдыхает Катя, начиная икать и зевая.
– Ну, здрасьте, приехали. – укладываю ее к себе на руку и покачиваю. – Доигрались.
Катю молниеносно вырубает. Пока мы поднимаемся к Любимовой, она икает сквозь сон у меня на руках.
– Ммм, миленько, – прохожу в открытую Любой дверь и разглядывая ее квартиру.
Это однокомнатная студия, зонированная на кухню и спальню. Квартирка крохотная, мне бы и одному в такой было тесно. В глаза бросается чехол с платьем, висящий на шкафу. Уже завтра мы с Любимовой станем мужем и женой. Это так странно.
Уложив Катюлю на кровать, снимаю с нее верхнюю одежду и ухожу мыть руки.
– Квартира для Дюймовочки, – вздыхаю, протискиваясь между душевой и раковиной.
Хотя, Люба миниатюрная, ей, возможно, вполне удобно.
– Тимур, я котлеты грею. Еще есть суп с фрикадельками. Будешь? – уточняет у меня Любимова, когда я выхожу. Она уже скинула свитер и суетится на своей микро-кухне.
– Буду, – подхожу, наблюдая за ней. – И суп, и котлеты.
На плите в сковородке греются котлеты, в микроволновке, видимо, суп, а Любимка режет салат.
Цепляюсь взглядом за ее фигуру, отмечая плавные изгибы бедер и узкую талию в обтягивающей футболке. Я уже и не помню, когда позволял себе разглядывать Любу так бессовестно.
– И хочется что-нибудь на десерт, – вздыхаю, нехотя отрываясь от ее фигуры, потому что Любимка оборачивается.
– Ммм, на десерт у меня есть малиновое варенье и сгущенка, – опасно взмахнув ножом, показывает им на холодильник. – Посмотри.
Да не про то я, Любимова, не про то. Но тебе это, конечно, знать не обязательно.
– Малиновое варенье – то, что нужно, – усмехаюсь, заглядывая в холодильник. – С горбушечкой.
– Горбушек нет, я их первыми съедаю, – весело хмыкает Люба.
– О, если бы мы жили вместе, нам было бы из-за чего ссориться, – достаю хлеб с вареньем.
– А так мы будто не ссоримся? – закатывает она глаза, выкладывая на тарелку нарезанный помидор.
– Милые бранятся – только тешатся. – подхожу к ней и, придержав за талию, тянусь за ножом.
Не могу удержаться, будто магнитом притягивает, так и хочется прикоснуться. А я, блин, обещал Любимке, что никаких поползновений в ее сторону с моей стороны больше не будет.
Вздохнув, убираю ладонь и, сполоснув нож, отрезаю себе толстый кусок белого хрустящего хлеба. Накладываю варенья и поливаю сгущенкой.
– Ммм, – морщусь от удовольствия. – Это домашнее?
– Мама варила, да, – поднимает Люба на меня взгляд и, усмехнувшись, смахивает мне с бороды крошку.
– Не трожь, это запасы, – уворачиваюсь и тяну ей бутерброд. – Попробуй.
Увы, теща у меня тоже фиктивная и котлеты с борщом будут перепадать мне совсем не долго.
– Сначала надо суп поесть, а потом запасы варенья делать. Да не хочу я! – уворачивается Люба, а я ловлю ее за талию и притягиваю к себе.
– Пробуй, – требую, пристально глядя в ее лицо.
Любимка со вздохом откусывает кусок хлеба и кивает.
– Вкусно.
А я смотрю на то, как она облизывает губы, и балансирую на тончайшей грани между самоконтролем и желанием послать его к черту.
– Давай есть суп, – предлагает Люба.
– Давай, – соглашаюсь, но не тороплюсь отпускать ее.
