которая их сопровождает, одёргивает самых любопытных, чтобы не разбредались. Дежурная улыбка на её усталом лице кажется наклеенной. Подхожу к ним.
— Здравствуйте, — говорю. — А вы внутрь пойдёте?
— Алик? — удивляется она, — Алик Ветров?! Ты что здесь делаешь?
Попадос.
Можно было додуматься, что учителей в единственной Берёзовской средней школе не так уж и много. Возможно, она самая меня "Букварю" учила.
— В районке я… стажируюсь фотографом, — изображаю лучезарнейшую из своих улыбок и добавляю вполголоса, — первая съёмка у меня. Волнуюсь очень.
— Да, конечно, — спохватывается учительница. — Не пойдём мы внутрь. Зачем? Тут у каждого второго свои поросята дома. Слышали, хлебом кормят? — возмущается она, — Их бы в голодный год! Куркули!
С умилением жду, что она добавит "Сталина на них нет", но педагогиня сдерживается. Сам думаю, что бабушки учеников знают о голодовках не меньше работницы умственного труда, поэтому и разменивают бюджетные "кирпичи" хлеба на прирост живого веса.
— Мне фото надо сделать, — объясняю. — Как делать фото об экскурсии на свиноферму без свиней?
— Давайте мы к доске почёта подойдём? — предлагает она компромисс.
— Там же нет свиней.
— Там есть портреты победителей соцсоревнования. Это гораздо лучше и идеологически правильнее.
— Минуточку…
Я перемещаюсь к женщине в халате и озвучиваю просьбу.
— Нельзя, — категорически заявляет она.
Накаркал, называется своим стишком:
Уходите со двора,
Лучше не просите!
Поросят купать пора,
После приходите.
— Почему "нельзя"? — не отступаю.
— Это небезопасно, — поясняет работница, — свиньи могут их толкнуть, сбить с ног, потоптать, покусать…
— Покусать?!
— Вы удивитесь, молодой человек, — она, наконец, переходит на нормальный тон, — Но хрюшкам абсолютно всё равно, что есть. Дай им возможность, они и вас съедят.
Она окидывает меня оценивающим взглядом. Словно прикидывает, сколько во мне калорий.
— В Кадышеве в позапрошлом годе мужик в свинарнике уснул, — охотно подхватывает Таша, — Выпимши был, устал.
— И что? — спрашиваю, не будучи уверен, что хочу услышать эту историю.
— Повезло, что подсвинки у него были, — делится она. — Не взрослые. Так что только уши ему обглодали и нос слегка. Так и ходит теперь корноухий.
Местная укротительница свиней одобрительно кивает.
— А безопасные особи у вас есть? — уточняю.
— Есть, — неожиданно признаётся она, — только они маленькие совсем. Подойдет? Сколько нужно?
— Великолепно, —не верю своему счастью. — Сколько угодно, лишь бы больше одного.
Дети и поросята вместе смотрятся отлично. Они ведут себя абсолютно одинаково — бегают и визжат.
У съёмки с детьми есть два правила.
Им надо объяснить — что делать, иначе перед объективом они впадают в ступор и выглядят в кадре как скверно изготовленные манекены.
Им надо объяснить, что ИМЕННО делать, потому что пожелание "просто побегайте", "играйте", "ведите себя, как обычно", приводит к противоположному эффекту.
Подглядывать за детской игрой невозможно. Дети остановятся и начнут подглядывать за тобой. Зато в игре можно участвовать.
— Тебе сколько годиков, Алик? — спрашивает Таша.
Я подхожу к ней, набрав отличных снимков. Запыхавшийся, но довольный.
— Трид… эээ… семнадцать!
— А кажется, что три, — смеётся она не расслышав.
Даже на лице у суровой тётки-свиновода расцветает улыбка.
— Весело? — говорю.
— Их всех придётся отстирывать, — произносит она мечтательно, — с ног до головы. И автобус после них отмывать тоже…
— И что? — не понимаю.
— Значит, их больше не отправят сюда на экскурсии! — поясняет женщина в халате, — Никогда!
* * *
На обратном пути заскакиваю к Митричу. Оставляю пленки с фермы и забираю уже проявленные — с колбасной фабрики.
— Ишь ты! — старый фотограф выходит со мной на крыльцо, — ещё одну укатываешь. Шустёр!
Он усмехается, глядя на скучающую у мопеда Ташу. Та кидает мне выразительные взгляды, но я нарочно не спешу. Если села "на хвост", то пусть терпит. Маршрут выбирает водитель.
— По работе, — опять зачем-то объясняю я.
— Ты от такой работы не сотрись весь, — хохочет над своей шуткой Митрич, — Иди, а то извелась вся, "работа" твоя.
Сам я с Ташей держу себя дружелюбно и нейтрально. Кажется, её это обижает. Я стойкий противник служебных романов. Это как в штаны пописать. Сначала тепло и приятное облегчение, а потом стыдно и дурно пахнет.
Приехав в редакцию, запираюсь в лаборатории. Когда фото доблестных ремонтников конвейера готовы и сушатся на верёвочке, я замечаю, что за окном ночь, а все столы опустели. Лишнее доказательство, что Подосинкина требовала с утра фото только чтобы спустить пар.
Женька за время моего отсутствия снова впадает в панику. Его базовый уровень ужасен, а словарный запас застрял на уровне пятого класса.
— Ейэ… — пытается прочитать он текст из учебника.
— Жендос, — говорю, — помнишь мультик про Винни-пуха.
— Ну? — недоумевает он.
— Ослика помнишь с большими ушами? Иа-Иа?
— Ну?
— "Иа" — и есть ухо.
— Надо же, — приятель чешет репу, — пять лет не мог запомнить, а тут сразу же… А глаз как?
В ответ тычу его в ответ пальцем.
—Ай! — кричит Женька, — ты дурак?!
— Зато запомнил, — говорю, — "ай" — это глаз.
Так, методом свободных ассоциаций мы продвигаемся с ним по простейшим диалогам. Дольше всего Женьке не даётся слово "enough", то есть "достаточно". Мучительно ищу созвучие.
— Если тебе "достаточно", — говорю, — значит больше "и нафиг надо".
— "Инафиг", — повторяет Женька, — "инаф".
Невозможно за одну ночь пройти курс четырёх лет. Но уверенность к приятелю возвращается. Отведав "волшебной таблетки", он сам запоминает то, что вылетало из головы из за стресса.
— Может того, — предлагает он, — тоже в розетке поковыряться? Вдруг шибанёт, и я инглиш выучу?
— Давай не будем, — говорю, — а вдруг тот, что есть забудешь? Хватит и одного "ушибленного".
Домой я возвращаюсь в половине третьего. Мне снится товарищ Комаров верхом на огромной свиноматке. "И нафиг тебе эта плёнка, Ветров, "инафиг"?.. — кричит он, а потом долго ругается по-английски.
Завтра последний экзамен. За Женьку я волнуюсь гораздо больше, чем за себя.
Глава 13
(Информация для тех, кто читает книгу "по продам": В главе 10 произошли косметические изменения, чтобы её содержание лучше стыковалось
