Отбросив пакеты, Андрей открыл было рот, чтобы заставить автосистему бытового сектора делать то, что ей положено здесь делать, и вдруг покачнулся: в глазах на мгновение потемнело и тело ощутило очень странный, глубокий покой. Было так, словно он на секунду заснул, вздрогнул, проснулся. Он еще раз взглянул в зеркало на себя (мускулистого, загорелого, в плавках) и счел за лучшее оставить тяжбу с бытавтоматикой на потом и побыстрее перебраться в спальню.
Лежа на диване лицом кверху и наблюдая суету солнечных бликов на потолочных «сталактитах», он прислушивался к своему внутреннему состоянию. Состояние было необычное. Стоило чуть расслабиться — и в уши внезапно хлынули тысячи тысяч звуков, созвучий. Необъятный голосистый мир…
«Стоп!» — в ошеломлении подумал Андрей и каким-то неосознанным, спазматическим, что ли, усилием вернул себя в обычное состояние. Приказал бытавтомату дать на «окно» ночной пейзаж зимнего леса. Глядя в сумрак потемневшего потолка, он поймал себя на том, что возврат в обычное свое «нормальное» состояние нервов и чувств не успокоил его и не обрадовал. Было грустно.
Пытаясь отвлечься от новых для себя ощущений, он спросил:
— Тринадцать-девять, кто сменил твой индекс на двенадцать-одиннадцать?
— Операторы центрального информбюро.
— Да, разумеется… Какое сегодня число?
Автомат ответил.
— Месяц? Год?
Автомат ответил.
— Хочешь сказать, мы с тобой не общались больше восьми лет? — улыбаясь, спросил Андрей. И вдруг почувствовал, что это правда.
— Восемь лет, четыре месяца и девятнадцать суток, — уточнил автомат.
— Тринадцать-девять, свяжись с кухонным распределителем. Мне нужен охлажденный березовый сок. И как можно быстрее.
Через полторы минуты у изголовья звякнул и выдвинулся пенал пневмопосыльной системы. Андрей вынул холодную прозрачную коробку, шершавым языком нащупал соковыводную трубочку. Напился и сунул было коробку в пенал, но снова поднес коробку к лицу, нашел глазами дату изготовления… Пальцы сжали коробку в комок.
И когда тело стало проваливаться куда-то в мягкую белизну, он разжал пальцы, расслабился и успел подумать: «За восемь с половиной лет я могу позволить себе один раз нормально поспать».
…Лавина несла его в узкий проран между обледенелыми скалами. Это было не страшно. Он бежал в бурном снежном потоке навстречу ветру и громко смеялся. Кричал, перекрывая гул грозной стихии: «Старт! Старт, дикая кошка, старт!» — и знал, что непременно поднимется в воздух, и видел, как падают в пропасть обломки утесов, и ступни быстро бегущих ног его были больше этих обломков. Ветер подставил ему свою упругую грудь — он взлетел и, смеясь, распростер напряженные под напором воздушного потока руки над клубящимся снежной пылью ущельем, и белые вершины Гималаев постепенно становились ниже траектории его полета, а над вершинами расцветала исполинская снежная роза…
Андрей ошарашенно сел, ощупал грудь, руки, колени. Посмотрел на розовые цифры часового табло. Он спал всего полчаса, но чувствовал себя прекрасно.
— Тринадцать-девять… — произнес он формулу обращения. Собрался было распорядиться насчет привычной одежды, однако раздумал. Какая будет одежда — это теперь не имело значения. Кто-то подбросил ему в гардеробную пакеты с формой космодесантника отряда «Снежный барс». Пусть так и будет. Андрей Тобольский, бывший первый пилот бывшего суперконтейнероносца «Байкал», со спокойной совестью может носить форму «Снежного барса». Как десантник с восьмилетним стажем. Тем более что суперконтейнероносец «Байкал» перестал, очевидно, существовать. База… «Япет-орбитальный…»
— Вам что-нибудь нужно? — спросил автомат.
— Да, — проговорил Андрей. — Мне нужно найти себе место в моем теперешнем мире…
«ВЕЛИКИЙ ПРЕДОК»
(Вместо послесловия)
После прекрасно организованного стараниями работников Т-связи телесвидания с дочерью Андрей покинул спортзал не переодевшись, как был — в бело-красном тренировочном костюме; взгляды встречных прохожих заставили его обратить внимание на свой вид и вернуться. Возвращаясь, он воспользовался другим входом — через ветротоннель, прямо в спортгардеробную, — не хотелось опять заходить в огромное элдипсоидное помещение, искусно расцвеченное светоузорами, но все равно словно бы вылинявшее теперь, потускневшее после неописуемой роскоши земных сочных красок… Он принял душ, натянул на себя все еще непривычную форму космодесантника. Проделал это абсолютно машинально. К нему еще не вернулась способность размышлять. В голове царило необыкновенное спокойствие. Он не мог думать. Ни о чем. Перед глазами стоял знакомый им с Лилией уголок дендрария, а посредине аллеи, в жарком пятне солнечного света, — незнакомая девчушка-подросток, ужасно нескладная, угловатая, с испуганным лицом, голенастая, как олененок. Минуту они молча разглядывали друг друга. Потом он что-то спросил — она не ответила. Стена невесть почему возникшего отчуждения казалась непробиваемой. Выручил мяч. Он взял в руку тренировочный мяч, несколько раз стукнул им об пол и постарался придать голосу беззаботные интонации: «Мой веселый, звонкий мяч, ты куда помчался вскачь?..» Стена рухнула: Лилия подбежала вплотную к натянутым поперек аллеи рядам красных ленточек (граница действия стереоэффекта); он жадно вглядывался в незнакомое лицо дочери и не мог произнести ни слова. Что-то случилось у него с губами, он долго не мог заставить себя говорить. Так ничего толком они друг другу и не сказали. Права была Светлана: пятьдесят драгоценных минут самой дорогостоящей в мире связи состояли в основном из расточительно длинных пауз. Лицо двенадцатилетней Лилии ему не понравилось. Маленькая Лилия была нежна, красива, как цветок. Для этой такое сравнение не напрашивалось. Двенадцатилетняя Лилия чем-то напоминала ему двоюродную сестру Ольгу и Валентину одновременно. Взрывоопасная смесь… Но, если серьезно, он почему-то ощущал себя расстроенным до предела, подавленным, разочарованным. Во время телесвидания с Мартом Фроловым он получил от ведущего темпоролога чудовищный (иначе не скажешь) груз тяжеленной, как ледяная гора, информации и безропотно подставил под неожиданно свалившийся на него айсберг свое натруженное плечо и, угнетаемый этой тяжестью, все же почувствовал в себе желание действовать, думать, работать, хотя полученный от Марта информационный груз был сродни печальной ноше легендарного Мессии, влекомой им по пыльной дороге на хорошо известную всему цивилизованному миру ближневосточную возвышенность. А после телесвидания с дочерью было такое чувство, будто и ее и его обвели вокруг пальца, искусно, изобретательно обманули: ему подсунули не его дочь, девочке — не ее отца… Сыновья и дочери человеческие научились лихо преодолевать довольно крупные куски Пространства. А вот с преодолением Времени дело обстоит хуже.
