только Ирен не приставала к нему, он не причинил бы никому никакого беспокойства.
Ирен поглядела на него и спросила, часто ли он так плачет, словно никогда прежде не слышала, как плачет младенец. Я терпеливо объяснила, что дети должны плакать столько-то минут в день, чтобы разрабатывать легкие. Так говорит Морган.
— Если Джимс совсем не плачет, мне приходится заставлять его поплакать по меньшей мере минут двадцать, — сказала я.
— О, неужели? — воскликнула Ирен со смехом, словно не веря мне.
Моргановский «Уход за новорожденным» остался в комнате наверху, а иначе я живо убедила бы ее в своей правоте. Затем она сказала, что у Джимса мало волос… она никогда не видела такого лысого четырехмесячного ребенка.
Я сама знаю, что у Джимса мало волос… пока; но Ирен сказала это тоном, который, казалось, подразумевал, что в отсутствии у него волос виновата исключительно я. Я сказала, что видела десятки младенцев, таких же лысых, как Джимс, а Ирен сказала, что «о, все в порядке» и что она не хотела меня обидеть… когда я вовсе не была обижена.
Так продолжалось целый час… Ирен продолжала то и дело подпускать мне шпильки. Девочки всегда говорили, что она очень мстительная, если ее ненароком обидеть, но я никогда не верила в это прежде. Я считала Ирен совершенством, и мне было ужасно неприятно обнаружить, что она может унизиться до этого. Но я скрыла свои чувства и шила, ни на минуту не отвлекаясь, ночную рубашечку для бельгийского ребенка.
И тогда Ирен сказала мне самую низкую, самую отвратительную ложь, какую я только слышала в жизни, об Уолтере. Я не запишу здесь ее слов… я не могу. Разумеется, она сказала, будто слышала это от кого-то и все такое и будто ее это привело в бешенство… но ей незачем было повторять мне эту ложь, даже если она ее от кого-то слышала. Она заговорила об этом только для того, чтобы причинить мне боль. Я прямо-таки взорвалась.
— Как ты, Ирен Хауард, смеешь являться сюда и повторять такую ложь о моем брате? — воскликнула я. — Я тебе этого никогда не прощу… никогда. Твой брат не записался добровольцем… и не имеет ни малейшего намерения это делать.
— Что ты, Рилла, дорогая, не я сказала это, — запротестовала Ирен. — Я же объяснила, что это была миссис Бэрр. А я сказала ей…
— Я не желаю слышать, что ты сказала ей. Не смей больше никогда разговаривать со мной, Ирен Хауард.
Конечно, мне не следовало так говорить. Но эти слова просто вырвались у меня. Затем вошли толпой другие девочки, и мне пришлось успокоиться и постараться как можно лучше сыграть роль радушной хозяйки. Все остальное время Ирен провела с Олив Керк и ушла, даже не взглянув на меня. Так что, вероятно, она решила поймать меня на слове, но меня это не волнует, так как я не хочу дружить с девушкой, которая готова повторять такую ложь об Уолтере. Но все равно мне стало неприятно. Мы с Ирен всегда были добрыми подругами, и до последнего времени она была очень мила со мной, но теперь пелена спала с моих глаз, и у меня такое чувство, словно и не бывает на свете настоящей, верной дружбы.
Папа заплатил старому Джо Миду, чтобы тот построил будку для Понедельника на станции, возле складского навеса. Мы надеялись, что с началом холодов Понедельник вернется домой, но он не вернулся. Ничто и никто на земле не может заставить Понедельника отойти от этого навеса даже на несколько минут. Там он остаемся, чтобы встречать каждый поезд. Так что нам пришлось позаботиться о том, чтобы ему было удобно. Сегодня будка уже готова, так что Понедельник сможет, лежа в ней, видеть платформу, и мы надеемся, что он в ней поселится.
Наш Понедельник стал чем-то вроде знаменитости. Репортер газеты «Энтерпрайз», приезжавший из города, сфотографировал его и написал целую статью о том, как он преданно ждет хозяина. Статья появилась не только в «Энтерпрайз», но и была перепечатана всеми канадскими газетами. Но бедному маленькому Понедельнику нет до этого дела; Джем уехал… Понедельник не знает куда и почему, но будет ждать его возвращения. Почему-то это обнадеживает меня; глупо, наверное, но поведение собаки дает мне уверенность в том, что Джем обязательно вернется, а иначе Понедельник не стал бы так упрямо ждать его.
Джимс сопит рядом со мной в своей колыбели. Это насморк вызывает сопение — не аденоиды. У Ирен вчера был насморк, и я знаю, что она заразила Джимса, когда целовала его. Он уже не такая обуза для меня, как прежде, и не такой мягкотелый и безвольный — держит спинку и может сидеть очень даже мило. И еще он теперь любит купаться: плещется с серьезным видом в воде, вместо того чтобы извиваться и визжать. Я пощекотала его чуточку сегодня вечером, когда раздевала… подкидывать его я ни за что не стала бы, но про щекотку у Моргана нет ни слова… пощекотала только для того, чтобы посмотреть улыбнется ли он мне, как улыбнулся Ирен. И он улыбнулся… и на щеках мгновенно появились ямочки. Какая жалость, что его мать не могла их видеть!
Я закончила сегодня шестую пару носков. Когда я вязала первые три пары, пятку за меня делала Сюзан. Но потом я подумала, что пытаюсь увильнуть от трудного дела, и сама научилась делать пятку. Терпеть не могу вязать пятки… но с четвертого августа я делаю так много такого, чего терпеть не могу, что одним неприятным делом больше, одним меньше — это не имеет значения. Я просто вспоминаю о Джеме, который отпускает шуточки о грязи на равнине Солсбери, и берусь за работу».
Глава 11
Тьма и свет
На Рождество все студенты приехали домой, и ненадолго в Инглсайде вновь стало весело. Но присутствовали не все. Впервые одного из членов семьи не было за праздничным столом. Джем, их Джем, с упрямо сложенными губами и бесстрашными глазами, был далеко от родного дома, и Рилла чувствовала, что не в силах смотреть на его пустующий стул. Сюзан настояла на том, чтобы осуществить пришедшую ей в голову фантазию, и, как обычно, накрыла на стол и для Джема, положив рядом с его столовым прибором маленькое витое кольцо для салфетки, которым он пользовался с детства, и поставив старинный высокий бокал, который прислала ему когда-то в подарок тетя Марилла из Зеленых Мезонинов, — Джем всегда требовал,
