папа, сколько бы времени на это ни потребовалось и какова бы ни была цена, и это ты передай нашим гленцам. Они пока не осознали, какая злая сила вырвалась здесь на свободу… я тоже не сознавал вначале, когда еще только записывался добровольцем. Я думал, это будет интересно. Так вот, интересного тут ничего нет! Но я здесь на своем месте — не сомневайтесь! Когда я увидел, что сделали немцы с домами, садами и людьми… знаешь, папа, мне показалось, что я вижу, как банды этих гуннов маршируют через Долину Радуг и Глен и наш инглсайдский сад. Здесь тоже были сады, прекрасные старые сады, и во что они превращены теперь? Изуродованы, осквернены! Мы сражаемся, чтобы в наших любимых, родных местах, где мы играли детьми, смогли в безопасности играть новые поколения мальчиков и девочек… сражаемся, чтобы защитить и сохранить все хорошее, доброе, здоровое в этом мире.
Когда бываешь на станции, не забывай погладить за меня Понедельника. Подумать только! Верный малый так ждет меня! Поверь, папа, иногда в окопах этими темными холодными ночами меня бесконечно поддерживает и греет мысль о том, что за тысячи миль отсюда на железнодорожной станции нашего старого Глена маленький пятнистый песик бодрствует, как и я.
Скажи Рилле, я очень рад, что ее младенец так хорошо развивается, а Сюзан передай, что я бью во всю и гуннов, и бекасов»[57].
— Миссис докторша, дорогая, — вполголоса очень серьезно спросила Сюзан, — а что это за «бекасы»?
Миссис Блайт ответила ей, тоже шепотом, а затем, в ответ на испуганное восклицание Сюзан, добавила:
— Так всегда бывает в окопах, Сюзан.
Сюзан покачала головой и, ничего не сказав, с мрачным видом ушла, чтобы распороть уголок приготовленной для Джема посылки, которую уже зашила в ткань, и всунуть туда частый гребень.
Глава 12
В дни Лангемарка
«Как могла весна прийти и быть прекрасной среди такого ужаса? — писала Рилла в своем дневнике. — Когда сияет солнце и на ивах у ручья появляются пушистые желтые сережки, а сад начинает хорошеть с каждым днем, я не могу представить, что такие страшные дела творятся сейчас во Фландрии. Но они творятся!
Эта последняя неделя была ужасна для всех нас, так как пришли новости о боях вокруг Ипра и сражениях за Лангемарк и Сен-Жюльен[58]. Наши канадские ребята великолепно себя проявили: генерал Френч[59] говорит, что они «спасли положение», когда немцы почти прорвали фронт. Но я не испытываю ни гордости, ни ликования, ничего, кроме гнетущей тревоги за Джема, Джерри и мистера Гранта. Списки потерь появляются в газетах каждый день… ох, как их много! Я не могу читать их, так как боюсь, что найду там имя Джема… уже были случаи, когда люди видели имена своих мальчиков в газете прежде, чем приходила официальная телеграмма. А что касается телефона, то я день или два просто отказывалась отвечать на звонки, так как чувствовала, что больше не вынесу этого ужасного мгновения между моим «алло» и ответом в телефонной трубке. Казалось, это мгновение длится сотни лет, так как я дрожала от страха, ожидая, что услышу: «Поступила телеграмма для доктора Блайта». Затем, после того как я трусила таким образом два дня, мне стало стыдно, что я сваливаю все на маму или Сюзан, и теперь я заставляю себя подходить к телефону. Но мне все так же тяжело. Гертруда ведет уроки в школе, проверяет сочинения, готовит экзаменационные билеты, так как она делала это всегда, но я знаю, что мыслями она постоянно во Фландрии. Мне не дает покоя выражение, которое я вижу в ее глазах.
И Кеннет теперь тоже в военной форме. Он получил звание лейтенанта и ждет отправки в Европу в середине лета — так он написал мне. Больше в его письме почти ничего не было — он, похоже, не думает ни о чем, кроме предстоящего отъезда на фронт. Я не увижу его перед отъездом… возможно, я больше никогда не увижу его. Иногда я спрашиваю себя, не приснился ли мне тот вечер на маяке Четырех Ветров. Это вполне можно считать сном… кажется, это случилось в какой-то другой жизни, много лет назад… и все, кроме меня, забыли тот вечер.
Уолтер, Нэн и Ди вчера вечером приехали домой из Редмонда. Когда Уолтер сошел с поезда, Понедельник бросился ему навстречу, обезумевший от радости. Вероятно, он думал, что Джем тоже приехал. После первой минуты встречи он уже не обращал никакого внимания на Уолтера и его ласки, но просто стоял, нервно помахивая хвостом и глядя мимо Уолтера на других пассажиров, выходивших на платформу. Глаза у него при этом были такие, что я чуть не заплакала. Я не могла не думать в ту минуту, что, быть может, Понедельник никогда больше не увидит, как Джем выходит из поезда. Затем, когда все пассажиры вышли, Понедельник поднял глаза на Уолтера, слегка лизнул его руку, словно говоря: «Я знаю, это не твоя вина, что он не приехал. Извини, что я чувствую себя разочарованным», а затем побежал назад под навес этой своей странной рысцой, когда кажется, будто его задние ноги бегут в направлении прямо противоположном тому, куда устремились передние.
Мы попытались уговорить его вернуться домой вместе с нами… Ди даже присела и поцеловала его между глазами и сказала: «Понедельник, дружок, не сходишь ли с нами домой только на один этот вечер?» А Понедельник сказал — да, сказал! — в ответ: «Мне очень жаль, но я не могу. Понимаешь, у меня здесь назначено свидание с Джемом, а следующий поезд приходит в восемь».
Так приятно, что Уолтер снова дома, хотя он такой же молчаливый и печальный, каким был на Рождество. Но я собираюсь показать ему, что люблю его всей душой, и буду стараться подбодрить его и заставить смеяться, как он смеялся прежде. Мне кажется, что с каждым днем Уолтер все больше значит в моей жизни.
На днях Сюзан мимоходом упомянула, что в Долине Радуг появились перелески. Я случайно взглянула на маму, когда Сюзан это говорила. Ее лицо изменилось, и у нее вырвался странный сдавленный возглас. Мама почти все время такая энергичная и веселая, что никак не догадаешься, какие чувства она испытывает в глубине души; но иногда случаются какие-то вот такие мелочи, которых она не выдерживает, и тогда мы видим то, что обычно скрыто. «Перелески! — сказала она. — Джем приносил мне перелески в прошлом
