чтобы ему дали именно этот бокал.
— У этого благословенного мальчика должно быть свое место за нашим столом, миссис докторша, дорогая, — сказала Сюзан твердо, — и пусть это не вызывает у вас грусти, так как вы можете быть уверены, что мысленно он с нами, а на следующее Рождество будет с нами собственной персоной. Вот подождите, весной начнется Большое Наступление, и война мигом кончится.
Они все старались так думать, но, несмотря на их решительное намерение веселиться, к каждому незаметно подкрадывалось уныние. Уолтер тоже был молчалив и печален на протяжении всех каникул. Он показал Рилле жестокое анонимное письмо, которое получил в Редмонде… письмо, в котором было гораздо больше явной злобы, чем патриотического негодования.
— Тем не менее все, сказанное в нем, соответствует истине, Рилла.
Рилла выхватила у него письмо и швырнула в камин.
— В нем нет ни слова правды, — страстно заявила она. — Уолтер, ты стал видеть все в мрачном свете. Мисс Оливер говорит, что с ней такое случается, когда она слишком долго думает о чем-нибудь одном.
— Рилла, в Редмонде я не могу не думать об этом. Весь университет в горячке патриотизма в связи с войной. На совершенно здорового молодого человека, достигшего призывного возраста, но не записавшегося добровольцем, смотрят как на уклоняющегося от исполнения своего долга перед родиной… и соответственно относятся к нему. Я всегда пользовался особой симпатией доктора Милна, нашего профессора английского языка, но два его сына ушли на фронт, и теперь я чувствую перемену в его отношении ко мне.
— Это несправедливо… ты еще не в том состоянии…
— Физически я годен к службе. Вполне здоров. Я не годен по своему душевному состоянию, а это пятно на репутации и позор. Ну-ну, не плачь, Рилла. Я не ухожу на фронт… если ты этого боишься. Музыка Крысолова звучит у меня в ушах день и ночь… но я не могу последовать за ним.
— Мы с мамой будем убиты горем, если ты пойдешь на войну, — всхлипывала Рилла. — Ох, Уолтер, послать одного сына на войну — этого вполне достаточно для любой семьи.
Рождественские праздники стали невеселым временем для нее. И все же то, что Нэн, Ди, Уолтер и Ширли были дома, помогало терпеливо выносить все огорчения. Вдобавок Кеннет Форд прислал ей к Рождеству поздравления и книгу в подарок. Некоторые фразы его письма вызвали горячий румянец на ее щеках и ускоренное биение сердца… пока она не дошла до заключительного абзаца, заставившего ее похолодеть.
«Нога моя почти поправилась, будто и не ломал ее вовсе. Еще пара месяцев, Рилла-моя-Рилла, и я буду готов пройти медицинскую комиссию. До чего будет приятно надеть наконец военную форму! Тогда малыш Кен сможет прямо смотреть в лицо всему миру и ни у кого не будет в долгу. А то у меня было препоганое чувство в последнее время, с тех пор, как я уже не прихрамываю. Люди, которые ничего не знают о моей ноге, бросали на меня взгляды, говорившие: «Уклоняешься, парень!» Ну, скоро у них уже не будет возможности смотреть на меня так».
— Ненавижу эту войну! — заявила Рилла с горечью, глядя в окно на кленовую рощу в холодном великолепии розового с золотом зимнего заката.
— Тысяча девятьсот четырнадцатый прошел, — сказал доктор Блайт в первый день нового года. — Он начался великолепным рассветом, но кончился кровавым закатом. Что принесет нам тысяча девятьсот пятнадцатый?
— Победу! — сказала Сюзан, на этот раз весьма лаконично.
— Вы действительно верите, Сюзан, что мы выиграем войну? — мрачно спросила мисс Оливер.
Она приехала из Лоубриджа на один день, чтобы повидать Уолтера и девочек, прежде чем они вернутся в Редмонд. Настроение у нее было плохое, она была склонна проявлять цинизм и видеть во всем дурную сторону.
— Верю ли я, что мы выиграем войну? — воскликнула Сюзан. — Нет, мисс Оливер, дорогая, я не верю… я знаю. Мы должны просто положиться на Бога и делать большие пушки.
— Иногда я думаю, что пушки лучше, чем надежда на Бога, — сказала мисс Оливер.
— Нет, нет, дорогая, вы так не думаете. В битве при Марне у германской армии были пушки, разве не так? Но с ними разобралось Провидение. Не забывайте об этом. Просто вспомните, как это было, когда вас одолеют сомнения. Вцепитесь пальцами в ручки вашего кресла, сидите и повторяйте: «Пушки — это хорошо, но Всевышний лучше, и Он на нашей стороне, что бы ни говорил об этом кайзер». Моя кузина София, подобно вам, склонна к унынию. «Ох, и что только мы будем делать, если немцы придут сюда», — причитала она вчера в разговоре со мной. «Хоронить их, — сказала я, не задумываясь. — Места для могил полно». Кузина София сказала, что я легкомысленна, но я не была легкомысленна, мисс Оливер, дорогая, я лишь была спокойна и совершенно уверена в британском флоте и наших канадских парнях.
— Я теперь ужасно не люблю ложиться спать, — сказала миссис Блайт. — Всю жизнь я любила эти веселые, беспечные, великолепные полчаса, когда можно что-нибудь вообразить, перед тем как заснешь. Теперь я по-прежнему воображаю перед сном. Но совсем другое…
— А я, пожалуй, рада, когда приходит время ложиться в постель, — отозвалась мисс Оливер. — Я люблю темноту, потому что могу под ее прикрытием быть собой… не нужно ни улыбаться, ни стараться, чтобы в моих речах звучал оптимизм. Но иногда и мое воображение выходит из-под контроля, и я вижу, как вы… ужасные картины… ужасные годы, которые нам предстоят.
— Я очень рада, что у меня почти нет воображения, — сказала Сюзан. — Чаша сия меня миновала… Вот тут в газете я вижу, что кронпринц снова убит. Как вы думаете, есть надежда, что на этот раз он останется мертв? И я также вижу, что Вудро Вильсон[50] собирается писать очередную ноту. Интересно, — заключила Сюзан с горькой иронией, которая в последнее время всегда звучала в ее словах, когда ей случалось упомянуть о несчастном американском президенте, — жив ли школьный учитель этого человека?
В январе Джимсу исполнилось пять месяцев, и Рилла отпраздновала эту дату тем, что перестала его пеленать.
— Он весит четырнадцать фунтов[51], — объявила она, сияя от гордости. — Ровно столько, сколько должен, согласно Моргану, весить в пять месяцев.
Никто уже не сомневался, что Джимс становится очень привлекательным малышом. Его щечки стали округлыми, упругими и розовыми, его глаза — большими и яркими; на крошечных ручках появились ямочки у основания каждого пальчика. У него даже начали расти волосики, к невыразимому облегчению Риллы. Бледно-золотой пушок, появившийся на всей его
