казнен янычарами. С этого времени власть перешла к избираемому всеми офицерами дею. В янычарском корпусе деями были младшие офицеры, командовавшие небольшими подразделениями численностью от 40 до 100 воинов. Фактически власть деев означала выборную монархию. Деем страны мог стать любой офицер. Многие из деев добивались власти путем убийств своих предшественников. Европейцы называли алжирского дея королем рабов и рабом своих подданных – и это действительно было так. Династии не возникали – во‐первых, у родни дея не было никаких особенных прав. Во-вторых, после смерти дея все его имущество отходило в государственную казну. Ну или, можно сказать, в общак. Дей был хорош до тех пор, пока успешно тянул деньги из данников – и делился ими с теми, кто его выдвигал. Нет доходов у янычар-пиратов – нет и дея. В смысле нет старого – зато немедленно появляется новый, который просто обязан интенсифицировать битву с неверными. Те, в свою очередь, сталкиваясь с дополнительными поборами и нарушениями ранее данных (и оплаченных) обещаний, кряхтя и скрипя, но собирали суда для исполнения заведомо сизифовой задачи. Впрочем, был и плюс – походы к Варварскому берегу позволяли в мирное время дать военному флоту дополнительную тренировку по организации боевого похода, стрельбе и всему прочему.
В целом отношение к Алжиру и Тунису в Европе XVII – начале XIX века было сродни современному отношению к Сомали. Все знают, что там творится адский ад, но решительно никому не хочется лично на себя брать задачу разгребания этих авгиевых конюшен. А с течением времени к явлению попривыкли, а главное – смекнули, что даже самых бешеных головорезов можно помаленьку приручить, сочетая кнут корабельной артиллерии и финансовый пряник. И вот в таком духе время шло, Алжирские экспедиции становились эпизодами в биографии все новых поколений флотоводцев, впрочем, не особенно значительными. В правление одного только Людовика XIV французы предприняли 9 экспедиций, где мелькали такие имена, как Дюкен, Турвиль и д’Эстре, как уже было сказано выше, ходил к жарким берегам де Рюйтер, регулярно этим баловались англичане, периодически – даже шведы и датчане, казалось бы далекие от средиземноморских дел.
Единственные из всех иногда пытались добиться чего-то существенного только испанцы с союзниками: так, в 1775 году около Алжира высадилась 22-тысячная испанско-тосканская армия под предводительством маршала О’Рейли (тот и вовсе был по происхождению ирландцем), но нападение на город было отбито – из-за медлительности и неслаженности действий десанта к месту высадки успели стянуться едва не все способные носить оружие алжирцы, и испанцы несолоно хлебавши возвратились в Европу. К концу XVIII века болезнь, как казалось, окончательно стала хронической и неизлечимой. Варварскому берегу платили ежегодную дань, полагая ее более экономной, чем постоянное конвоирование торговых судов, Испания, Королевство обеих Сицилий, Португалия, Тоскана, Швеция, Дания, Ганновер и Бремен, в Новом Свете к ним присоединились США. Только Англия и Франция – мощнейшие морские державы эпохи – считали это ниже своего достоинства. Но на самом деле как-то договариваться были вынуждены все равно.
Что же изменилось к 1830 году? В 1814 году Франции была навязана победителями реставрация династии Бурбонов. Вместе с монархом в страну приехала и масса беглой старой аристократии, которая либо открыто воевала со своим народом в рядах армий других государств еще со времен войн Революционной Франции и далее в Наполеонику, либо отсиживалась при тех или иных дворах, непрерывно интригуя. И вот эти люди ощущали себя победителями, которые в силу этого имеют право… да на все! О «популярности» приехавших в страну изгнанников во главе с королем очень многое говорит тот факт, что совершенно отчаянное возвращение Наполеона и его высадка в итоге привела его в Париж после совершенно потрясающего триумфального шествия по Франции, когда посылаемые на его поимку войска массами переходили на его сторону.
Да, в конечном счете Бонапарт проиграл. Да, вспыхнул ярким пламенем белый террор, который не щадил и весьма известных и выдающихся людей – так в Париже был расстрелян за переход на сторону «корсиканского чудовища» маршал Ней. Но все равно еще раз вернувшиеся Бурбоны смекнули, что ситуация может дойти до такого накала, что и бывший император не потребуется – его именем, именем революции или даже просто так, в ходе всеобщего бунта, их сметут все равно, если не пойти на известные уступки и компромисс. Делалось это с просто огромным количеством ненависти и желчи, но тем не менее. Был сохранен Гражданский кодекс Наполеона, в очень сильно урезанном, если не сказать кастрированном виде существовало народное представительство в форме Палаты пэров. Ну а самое главное – были официально признаны все аноблирования времен империи. В итоге во Франции стали существовать параллельно, смешиваясь, но очень медленно, ограниченно, две элиты и две аристократии. И наполеоновская, хотя на словах и изъявляла преданность Бурбонам, в действительности смотрела на них с большой долей скепсиса. Для них в первую очередь было важно более или менее стабилизировать положение страны, как внутреннее, так и внешнее, прикрываясь новой монархией, а затем, вполне вероятно, так или иначе, но разобраться с ней – совершенно свергнув или заставив сильно откорректировать курс.
В известной мере этот план работал – французам удивительно быстро позволили вернуться в большую европейскую политику, уже в 1818 году ее территорию покинули оккупационные войска (впрочем, их вообще таковыми можно назвать с натяжкой – никаких властных полномочий их командиры не имели, но просто расквартировывались во Франции, служа опорой ее новому правительству), а в 1823-м и вовсе французскую армию… задействуют по просьбе держав, входивших в Священный союз, а главное – непосредственно испанского монарха (тоже Бурбона – Фердинанда VII) в подавлении революции в Испании! При титульном руководстве представителя одной из линий Бурбонов – герцога Людовика Ангулемского в основной части вели французские войска командиры, которые прежде сражались под имперскими орлами: маршалы империи Удино и Монсей, генералы Гильемино, Молитор, Бордесуль, Лористон – все как один получили свои звания от Наполеона Бонапарта. И солдаты их также в массе своей были ветеранами Наполеоники. Даже их мундиры почти не отличались. И вот эти люди шли с благословения всех монархов Старого Света душить в зародыше даже не республику, не каких-нибудь там якобинцев-монтаньяров, но систему, очень и очень похожую на ту, которая существовала во Франции до окончания власти Великого корсиканца и которой они сами в большинстве своем сочувствовали. Очень странная смесь унижения и воодушевления: от того, что французы вновь – на равной ноге с главными силами Европы, что они не страна-изгой, за которой все с опаской наблюдают, – вот что такое интервенция апреля – ноября 1823 года. Все же многие думали, что понемногу дела страны пойдут теперь на лад.
Но в 1824 году умирает король Людовик XVIII.
Его очень сложно
