отступил, кланяясь.
Старейшина подошёл ко мне, и я почувствовал, как меня накрывает невидимой волной. Его взгляд скользнул по моему лицу, по телу, и мне показалось, что он видит меня насквозь. Главное, чтобы не почуял Кодекс.
— Положи руку, — велел он.
Я повиновался. Моя ладонь снова легла на холодный камень. Старейшина поднёс свою руку к моей, не касаясь, просто держа её на расстоянии. Я почувствовал жар, волна тепла прошла сквозь меня, от макушки до пят, и остановилась где-то в груди, словно наткнулась на стену.
Старейшина нахмурился. Впервые за всё время его лицо потеряло невозмутимость.
— Заблокированные каналы, — произнёс он, и голос его звучал ровно, но я уловил в нём нотку удивления. — Грязное тело, полное отсутствие ци. Ты что, вообще никогда не культивировал? И зачем тогда пришёл?
Он замолчал, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не мог слышать. Потом убрал руку, и тяжесть, давившая на плечи, исчезла.
— Артефакт не реагирует на тебя, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Обычный смертный, не способный встать на путь практика.
Он замолчал словно потеряв интерес, начал было разворачиваться…
— Но я чувствовал ци, — начал говорить я, не в силах признать поражение. — Я медитировал и…
— То, что ты почувствовал, — перебил старейшина, — было не ци. Это было эхо, отголосок того, что тебе никогда не принадлежало. Твоё тело не способно накапливать энергию и у тебя нет предрасположенности ни к одному из видов ци. Ни к Ветру, ни к Огню, ни к Земле, ни к Воде. Ни к чему. Ты не годен. И никогда не будешь годен. Уходи.
На площади царила такая тишина, что его слова, казалось, услышал каждый. А потом тишину разорвал смех. Кто-то в толпе не сдержался, и этот смех подхватили другие, превращаясь в злорадный, ехидный гул.
«Никогда не будешь годен».
Я убрал руку, развернулся и пошёл прочь. Не глядя по сторонам, не слушая, что кричат мне вслед, побрёл к краю площади, где начинался спуск вниз. Вышел на край яруса и остановился. Внизу, в утренней дымке, едва угадывались крыши трущоб. Ветер дул в лицо, трепал волосы, холодил кожу.
Я посмотрел вниз, на туман, на бесконечные ярусы, уходящие в пропасть. Потом перевёл взгляд вверх, на горные пики, на секту Парящего Меча, которая только что вынесла мне приговор. Чёртов урод.
Но как же Кодекс. Он же показывал мой потенциал, пусть низкий, но он был, и он показывал, что я могу его повысить. Значит, старейшина не видел всего. Он не знал о том, что у меня есть. Он смотрел на меня и видел только то, что лежит на поверхности — грязное тело, заблокированные каналы, отсутствие ци. Но он не видел того, что внутри.
Артефакт не врёт, я в этом уже убедился. Кристалл не зажёгся, потому что в моём теле действительно не было ци, ни единой капли. Всё, что я накопил той ночью, ушло на прочистку каналов, растворилось, исчезло.
— Никогда не буду годен? — сказал я вслух, и ветер унёс мои слова вниз. — Ну посмотрим.
Выдохнув, я начал спуск вниз. Мне отчётливо дали понять, что наверху мне делать нечего. Я недавно думал, что я на дне? Так вот, это было не так… Вот сейчас спущусь в трущобы и тогда точно буду на дне.
Но ведь для тонущего что важно? Как раз таки важно достичь дна, чтобы оттолкнуться от него со всей возможной силой для того, чтобы всплыть на поверхность. Вот я и оттолкнусь. Так оттолкнусь, что все охренеют.
* * *
От автора: фух… Герой достиг дна, это было морально тяжело (мне в том числе), но хватит его мучать) пора расти в силе, это же мир культивации)
Глава 9
Стоя на краю яруса, я наконец ощущал спокойствие. Оно конечно пришло не сразу. Была и пустота и дикая злоба, поднимающаяся изнутри, заставляющая сжимать кулаки и скрипеть зубами. Я даже хотел развернуться, подняться обратно на площадь, найти этого старейшину и крикнуть ему в лицо, что он ошибается, что он ничего не знает, что его драгоценный артефакт — просто кусок бесполезного камня, не способный разглядеть то, что спрятано глубже… В тот миг мне казалось, что если я промолчу, если проглочу обиду, то предам сам себя. Что обязанность доказать свою ценность лежит на мне, иначе они все навсегда останутся в своей правоте, а я сгину в безвестности, подтвердив их слова собственным существованием.
Зачем-то хотел кому-то, что-то доказать, ударить, сделать глупость, хотел, чтобы они все увидели и осознали, как были неправы. Желание выглядеть сильным перед теми, кто уже вынес приговор, оно вообще свойственно такому возрасту, как у меня сейчас. Или не столько возрасту, сколько положению: когда тебя публично объявляют ничем, любой на моём месте захотел бы опровергнуть это любой ценой.
Но не сделал ни одного из этих движений. Не развернулся, не побежал назад, и не закричал, потому что, пока злость поднималась во мне, пока гормоны шестнадцатилетнего тела требовали немедленного действия, я наконец сумел обуздать и взять разум под контроль. Сначала считаем до десяти, тормозим, анализируем и только потом начинаем действовать.
Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.
Выдох…
Злость, конечно, никуда не делась, кипела где-то внутри, но она перестала управлять мною, превратившись во что-то вроде фонового шума, на который можно не обращать внимания, если сосредоточиться на чём-то другом. А сосредоточиться мне как раз было на чём.
Я проиграл. Это факт, который не имел смысла отрицать. Проиграл по всем статьям: меня обокрали, меня предали, меня вышвырнули, и на глазах у тысяч людей сказали, что я бездарь, и теперь у меня вообще ничего не осталось. Нет денег, нет жилья, нет друзей, и нет будущего, если верить старейшине.
Но почему-то мне не было страшно.
Странное дело: когда у тебя есть что терять, страх — твой постоянный спутник. Ты боишься потерять деньги, боишься потерять крышу над головой, боишься, что завтрашний день окажется хуже сегодняшнего. Но когда у тебя уже ничего нет, когда дно достигнуто, когда ты стоишь на самом низу и понимаешь, что ниже падать уже некуда, страх исчезает. Остаётся только пустота. И лишь от человека зависит, что он с ней сделает. Начнёт пить, скатится в нищенское существование или найдёт в себе силы жить дальше.
Я наконец сделал глубокий вдох. Воздух наверху был чистым и свежим, не чета трущобному, где всё пропитано смрадом, особенно в
