* * *
Через два дня мы уезжаем из Мэна в Массачусетс. Я буду скучать по сливочным лобстерам и живописным парусникам, но, честно говоря, не могу дождаться возвращения на дорогу. В этом есть что-то затягивающее — бескрайность этой страны. Каждый город приносит новый вид, новые звуки, новый вкус в воздухе. Я запоминаю каждый миг — первый аншлаг в Мемфисе, прогулку по Французскому кварталу Нового Орлеана, позорную попытку сыграть в казино в Атлантик-Сити — собираю их в мысленный альбом, к которому смогу вернуться, когда стану официанткой в «Happy Tortilla» в свои сорок.
И всё же ночная тряска из Бангара в Бостон по неровной дороге — удовольствие сомнительное. Спать в крохотной койке, словно в режиме «отжим» — сомнительная роскошь. Мы выехали поздно, ведь путь недолгий, так что сейчас, наверное, часа три ночи? Хотя понятия не имею: стоит только взять телефон, и я обречена листать ленту до самого рассвета, когда солнце просочится сквозь мой хилый занавес.
Ни Инди, ни Молли за последние два дня не задали ни единого вопроса о моём внезапном дорожном приключении с Томом. Что, конечно, облегчение.
Полное облегчение.
Совсем-совсем не раздражает.
Но если бы это и было раздражающим — а это, конечно, не так, — то только потому, что даже мои подруги, те самые, которым я ни слова не говорила о своих глубоко укоренившихся проблемах с доверием в отношениях, не могли бы представить себе сценарий, в котором между мной и Томом произошло хоть что-то отдалённо пикантное. И, возможно, это меня раздражает именно потому, что я знаю — они правы. Всё это, что происходит между нами, явно больше, чем моё изначальное «всего лишь поцелуй», — лишено всякого смысла. И, кроме того, что оно обречено, как и все романтические порывы в моей жизни, оно ещё и абсолютно нелогично. Настолько нелогично, что ни одному члену группы и в голову бы не пришло такое, даже если бы они пустили в ход всю свою грязную фантазию.
Помимо этого неотвязного чувства любовного обречения, которое тянется с тех пор, как мы с Томом целовались в машине Ретта, мне не даёт уснуть ещё и то, как сильно я хочу рассказать обо всём Молли и Инди. Сказать, что у меня свидание с Томом в Нью-Йорке всего через несколько дней. Но даже если бы он не просил держать наш поцелуй в секрете, давайте будем честны — я до смерти напугана.
Я ведь ничего не сказала даже своей маме. Когда мне было восемнадцать — не тринадцать, не семь, не тот возраст, когда такие истории звучат умилительно, — перед премьерой Магазина ужасов, мы с Эверли так сильно смеялись, что я описалась прямо в костюме Одри. Первое, что я сделала — позвонила маме. У неё как раз была своя мини-леопардовая версия этого платья, и она примчалась за десять минут до начала, несмотря на приступ боли. К чему я всё это — я рассказываю маме абсолютно всё, без малейшего стыда.
Но эти два поцелуя — всего два поцелуя с этим парнем — кажутся настолько эмоционально ошеломляющими, что я едва могу подобрать слова.
Привет, мам, я поцеловалась с Холлораном дважды, и теперь мне кажется, будто кожа на теле стала мне мала, а сердце подключено к какому-то генератору на перегрузке, как только он входит в комнату, и я всё время умираю от желания спросить у него всё, что угодно, и записывать его ответы в блокнот, который потом перечитываю перед сном, как фанатка, но всё в порядке, всё абсолютно случайно. А у тебя как дела?
Когда мысли закручиваются в спираль, а сердце подступает к горлу, я сдаюсь и начинаю шарить в жёстких, крахмалистых простынях в поисках телефона. Ледяной голубой свет прожигает глаза, и я щурюсь, спешно убавляя яркость. Полуслепая, различаю: 3:41.
А под этим — сообщение с неизвестного номера. Отправлено в полночь. Наверное, я его пропустила, когда пыталась заснуть после концерта.
Открываю и вижу:
Привет, это Том.
А минутой позже:
Холлоран.
Я не могу удержаться от глупой школьной улыбки и набираю ответ:
Привет, Том Холлоран.
Добавляю его в контакты, блокирую экран — и снова погружаюсь в густую, давящую темноту. Переворачиваюсь на другой бок — не помогает. Тру ступни друг о друга, как возбужденный кузнечик. Откидываю их к стене, где с другой стороны лежит голова Рен.
Успокойся, приказываю себе. Спи.
Я как раз думаю, не перепрыгнули ли мы через другую автобусную кочку, когда у бедра вибрирует телефон, и всё тело напрягается. Я ещё никогда не открывала его так быстро.
Том Холлоран: Почему не спишь? Почти четыре утра.
Если бы у меня была хоть капля силы воли, я бы отложила телефон и ответила утром. Вела себя сдержанно — как всегда учила мама. Но, увы, сила воли у меня на уровне грейпфрута.
Клементина: Могла бы спросить тебя то же самое.
Он отвечает мгновенно.
Том Холлоран: Сова, помнишь?
Клементина: Точно, точно. Жуть.
Том Холлоран: А ты?
Клементина: Я чутко сплю. Думаю, на последней кочке мы проехали так, что у меня челюсть из сустава вылетела.
Том Холлоран: Только не твоя прекрасная челюсть!
Моя улыбка — просто позор.
Клементина: Трагедия, знаю.
Том Холлоран: Возвращайся сюда.
Я читаю это. Потом перечитываю. Моё сердце встаёт, хрипит, держась за колени.
Возвращайся сюда.
Мысль о всей его тяжести, прижатой ко мне под простынями — о его тепле, его запахе…
Появляется пузырёк набора текста, потом исчезает. Я почти вижу, как он сидит там, переживая, что был слишком прямолинеен, не зная, что сказать дальше. Но я тоже в растерянности. От того, насколько сильно мне хочется, чтобы он обнял меня в этой тихой темноте, становится немного страшно.
Наконец он добавляет:
Том Холлоран: Эта кровать покрепче.
Том Холлоран: И станет теплее, если ты будешь в ней.
Я пишу ответ, пока не сделала чего-то, о чём мы оба пожалеем.
Клементина: Плохая идея!
Том Холлоран: Согласен. Неприлично даже предлагать такое.
Клементина: Ты чудовище. Спокойной ночи.
Том Холлоран: Спокойной ночи.
Я всё ещё улыбаюсь, когда блокирую телефон и переворачиваюсь на бок. Хотела бы, чтобы он не был таким милым и остроумным. С таким обаянием чувства не испаряются после одной грязной ночи, как если бы он был просто красивым лицом. Наоборот, видя, как он терял над собой контроль, задыхался от моего имени, — всё это только усугубляет эти чертовы чувства.
Возвращайся сюда.
Эти слова вспыхивают неоном в моей голове. Я буду мечтать о них. Проговорю их случайно, когда захочу заказать кофе.
Возвращайся сюда.
Внезапно я распахиваю глаза.
А вдруг он не понял, что я шутила? Вдруг думает, что расстроил меня? Он же так переживал из-за разницы в возрасте и всей этой «власти» между нами в первую ночь.
Боже, он, наверное, сходит с ума, думает, что мне стало некомфортно.
Я отправляю следующее сообщение, не раздумывая:
Клементина: Ну так… во что ты одет?
Вот. Флиртово, игриво.
Он поймёт, что я шучу — хотя я как бы и не шучу. Во что он, интересно, одет? Спит голый? Не думаю, что смогла бы выдержать это знание. Мой мозг лопнул бы, как спелый помидор под чьей-то подошвой.
Сквозь тихий рокот шин по асфальту я слышу низкий смешок за тонкой стенкой.
Том Холлоран: Хронического секс-текстера не остановить.
