Теперь смеюсь уже я. Прячу лицо под одеялом. Он пишет снова, не дав мне придумать остроумный ответ.
Том Холлоран: Ничего привлекательного, боюсь.
Клементина: Проверим.
Том Холлоран: Спортивные штаны из Тринити-колледжа, у которых давно растянулась резинка. Волочу их за собой, как нищий студент.
Чёрт бы его побрал.
Клементина: О, нет.
Том Холлоран: Всё так плохо?
Клементина: Нет… это чертовски горячо.
Том Холлоран: ЧТО?
Я смеюсь так громко, что чуть не разбудила весь автобус. Уверена, он меня слышит.
Клементина: Свободные штаны подчёркивают то самое V! Женщины это обожают.
Том Холлоран: Женщины или ты?
Том Холлоран: И что за V?
Клементина: Ну, эти линии по бокам на мужском прессе.
Клементина: Которые как бы указывают вниз.
Клементина: Ладно, подожди, я загуглю.
Том Холлоран: Я заинтригован.
Я прекращаю наш разговор, чтобы загуглить, как называются эти мышцы. Оказывается, они образуются там, где косые мышцы живота встречаются с поперечной, но в народе известны куда менее научным именем.
Клементина: О боже, это ужасно.
Клементина: Эти слова для обозначения этих V-линий.
Том Холлоран: Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.
Клементина: Нет, тебе не понравится.
Том Холлоран: Давай. Говори.
Мои щёки вспыхивают от двойного смысла, которого он даже не замечает.
Клементина: …
Клементина: Канавка для спермы.12
Теперь я точно слышу, как он смеётся. Я тоже улыбаюсь, сидя одна в свете телефонного экрана.
Том Холлоран: Какие ужасные вещи я мог бы сделать с этой информацией…
Клементина: Я же предупреждала!
После этого Том не отвечает, а я смотрю на экран, пока тот не гаснет. Моё тело гудит, будто я приняла дозу кофеина. Его остроумие, этот тонкий, но откровенный флирт — я, как наркоманка, готова на всё ради ещё одной дозы. Но последней писала я. Так что если разговор закончится здесь — пусть.
Автобус подпрыгивает на очередной кочке, пружины в матрасе скрипят подо мной. И вдруг телефон вибрирует в ладони, озаряя мою полку бледно-голубым светом.
Том Холлоран: Твоя очередь.
Я задерживаю дыхание.
Том Холлоран: Во что ты одета?
Из его уст это звучит в сотню раз сексуальнее. Меня бросает в жар, будто кондиционер выключили. На деле на мне ничего особенного — огромная футболка и трусики, как каждую ночь. Я раздумываю соврать: шёлковая ночнушка. Пояс с подвязками. Гольфы до колен, если тебе такое нравится. Или даже снять всё и написать ничего — пусть будет правдой. Но все эти варианты пахнут отчаянием. Пока я печатаю и стираю уже шестой ответ, он пишет снова.
Том Холлоран: Клементина. Во что ты одета?
Святое дерьмо. Мой живот проваливается вниз, пока я печатаю.
Клементина: Потрёпанная футболка школьного театра (Кабаре) и кружевные микроскопические танга.
Отправляю, бросаю телефон к ногам и закапываю лицо в подушку. Минуты тянутся мучительно медленно. Тишина давит. Я жалею обо всём, что привело меня сюда. Ответ получился не сексуальным. Или слишком сексуальным? Слишком старалась? Или наоборот?
Я уже смирилась с тем, что он не ответит, и мысленно готовлюсь к жизни в программе защиты свидетелей, когда вибрация у большого пальца ноги заставляет меня вскрикнуть.
Я срываю простыни, лбом ударяюсь о потолок, нахожу телефон и открываю сообщение быстрее, чем носки скользят по паркету.
Том Холлоран: Иисус Христос, Клементина.
Моё тело вспыхивает, как рождественская ёлка.
Я перечитываю сообщение раз пятнадцать. Слышу его густой ирландский акцент — хрипловатый, с сиплой усмешкой в ночной тишине. Иисус Христос, Клементина.
Том Холлоран: Ты убиваешь меня этим.
Клементина: Хочешь, сделаю хуже?
Том Холлоран: Прошу, да. Сделай мне хуже.
Клементина: Без лифчика.
Том Холлоран: Иду под ледяной душ. Обещаю, не буду думать о том, что под твоей футболкой из Кабаре. Спи, жестокая, жестокая женщина.
Мои бёдра сами собой сжимаются, и я прячу идиотскую, довольную улыбку. Почти пять утра, а я никогда не чувствовала себя бодрее. Может, я вообще больше никогда не засну.
Трубы душа за стенкой начинают скрипеть, и раздаётся шум воды.
Том действительно пошёл в душ.
Весь — высокий, жилистый, тёмноволосый, шесть футов и шесть дюймов чистого искушения. И всё это — из-за меня. Он стоит там, голый, под ледяными струями, всего в футе от меня, потому что я это сказала.
Сегодняшний вечер оказался не лучшим для моего эго. Я сдерживаю порыв сбежать из своей койки и забраться к нему. Есть искушение отправить ему откровенное фото, чтобы свести с ума после душа, но я решаю не прибегать к садизму — ещё один минус в том, чтобы искренне нравился человек. Мой взгляд на наш флирт полностью изменился. Теперь в нём есть что-то пугающее. Возможно, у меня никогда не было такого секса, каким он, вероятно, будет с ним — если мы переспим, я уверена, после этого все остальные мужчины будут для меня испорчены. Я уже никогда не буду прежней.
И что пугает сильнее всего — кажется, меня это совсем не заботит.
20
— Кто-то у нас сонный, — Грейсон кладёт карты на стол. — Две шестёрки.
Я прячу очередной зевок в рукав.
— Врёшь, — говорит Рен, покручивая зубочистку.
Грейсон раздражённо смотрит на неё, потом сгребает к себе приличную стопку карт. Когда я зеваю в третий раз, даже Инди бросает на меня обеспокоенный взгляд.
— Просто не выспалась, — признаюсь я. — Одна семёрка.
— Три восьмёрки, — Инди аккуратно кладёт карты поверх новой стопки. Я знаю, что она врёт, потому что у меня на руках две восьмёрки, но я слишком устала, чтобы её разоблачать. — Тебе стоит вздремнуть перед приездом.
— Всё нормально. Я берегу сон для кровати в отеле.
Сегодня после концерта мы поедем из Бостона в Нью-Йорк — лёгкая дорога, и там меня ждёт настоящая кровать с пружинным матрасом и несколькими подушками. Рай на земле.
— Счастливая кровать, — говорит Грейсон, проводя взглядом по моей шее.
Инди морщится. — Фу, не будь мерзким.
— Я всегда мерзкий, — ухмыляется он. — Две девятки.
— Врёшь, — отвечаю я. Пока Грейсон с ворчанием забирает стопку, я поднимаюсь, чтобы порыться в ящике со снэками в поисках чего-то бодрящего. Мои пальцы зависают над батончиком мюсли, когда дверь люкса сдвигается в сторону.
Том выходит, потирая глаза. Выглядит не лучшим образом: борода требует тримминга, щетина ползёт по шее, где обычно чисто выбрито. Его кудри ещё более взъерошены, чем обычно — будто он лёг спать с мокрыми волосами и всю ночь ворочался.
Следом выходит Конор и заваривает чай. Том проверяет телефон. Ни разу на меня не смотрит. Он широко зевает — низко и протяжно, будто от этого сотрясается весь передний салон.
— Что с вами двумя? — спрашивает Рен. — Хор зевоты какой-то.
Мои глаза мгновенно падают на открытый ящик под руками. Вами двумя.
В этом есть что-то странно возбуждающее — делить такую тайну. Ведь ничего особенного не произошло, всего лишь переписка, но бабочки в животе сходят с ума.
