— Без её доброй любви моё сердце атрофируется; я бы пал во мрак и под пение горлинок, если бы не моя малышка.
Я думала, что наши предыдущие концерты были завораживающими, но это исполнение “If Not for My Baby” делает все прошлые версии похожими на пение через запотевшее стекло.
Может быть, дело в наэлектризованной одержимости двадцатитысячной толпы — фанатах, которые минуту назад рыдали и кричали его имя, а теперь сидят в благоговейной тишине. Может, в той близости, которой мы едва не поддались несколько часов назад. Честно говоря, я бы хотела, чтобы это было так. Чтобы можно было списать всё происходящее на адреналин — на осознание того, что ты была в шаге от того, чтобы принадлежать мужчине, ради которого миллионы пошли бы на убийство.
Но когда я пою свою часть — о том, что не осилила бы кипящие океаны и рушащиеся вершины, если бы не его терпение и неизменная любовь, — я понимаю, что я дура. Выражение его лица, то, как его взгляд цепляется за мои губы, пока я пою… эта лёгкая, благоговейная улыбка...
То, что она делает с моим сердцем, не имеет ничего общего ни с тщеславием, ни с соблазном, ни со сценическим азартом. Это что-то густое, как нектар, опьяняющее. Оно опускается глубоко в душу и разгорается там, как пожар.
Песня достигает кульминации. Волнующая, великая, будто вызывает к жизни сказочный апокалипсис — и мужчину, который уже бы сдался, если бы не я. Женщина, которую он любит. Тёмно-романтичный бас Конора кружит и пронизывает воздух.
Я готовлюсь завершить финальную партию, когда Том делает то, чего никогда не делал раньше. Он идёт через всю сцену, приближаясь ко мне, поёт мягкую, трепетную строчку прямо в микрофон — и, оказавшись почти вплотную, берёт моё лицо в ладонь.
Главное правило артиста — будь то школьный актёр в Черри-Гроув или вокалист на стадионе — шоу должно продолжаться. Мы обязаны импровизировать и держать себя в руках. И с самого первого концерта в Мемфисе я знала, что между нами есть элемент игры. Но шероховатые мозоли на его ладони, касающейся моей щеки, и тепло, разливающееся по подбородку и уху...
Я не могу сыграть то, что чувствую в этот момент. Наши взгляды сцеплены, и последний высокий аккорд вырывается сразу из его и моих губ. Мне даже не нужен собственный микрофон — наши лица так близко, что мы делим один на двоих. Печальная мелодия проходит сквозь нас, грудь ломит, когда я пою прямо ему, и он — мне.
Песня заканчивается. Я закрываю глаза. Том поднимает мой подбородок большим пальцем, склоняется, и на одно безумное мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня. Я тянусь к нему — текучая, как тёплый мёд по ложке. Наши носы касаются, лбы соприкасаются, пот смешивается. Если где-то вокруг ревёт толпа — я этого не слышу.
Я слышу только его хриплое, голодное дыхание. Свист, когда я касаюсь его запястья, всё ещё удерживающего моё лицо. Я облизываю пересохшие губы. Меня обдаёт жаром. Я нуждаюсь в его губах, чтобы выжить.
— Спасибо, Бостон! — гремит Том в наш общий микрофон, отпуская меня. И рев тысяч голосов взрывает арену до потустороннего грохота.
22
— Это было так горячо! — восклицает Молли, собирая свой поток чёрных блестящих волос в узел на макушке. — Когда вы успели это спланировать?
Но я едва её слышу. Снаружи я та же — иду тем же шагом, передаю микрофон Питу, рюкзак Лайонелу, как обычно, — но внутри всё изменилось. Сегодняшний вечер перестроил атомы моего тела. Превратил их во что-то новое: голодное, жаждущее, живое.
Мне нужно найти Тома. Я не позволю пройти ещё одной ночи — мне в моей гробовой койке, ему в люксе, разделённым тонким пластиком и листом металла. Молли что-то говорит, но я уже иду. Телефон разряжен, и я не в силах спросить у кого-то, где он, после того, что произошло на сцене. Быстро окидываю гримёрку взглядом — пусто. Сердце колотится с бешеной скоростью, когда я добираюсь до того самого уединённого места, где он был перед выступлением.
Приоткрываю дверь — комната пуста. Ни следа Тома.
— Он уже в автобусе, — раздаётся приятный голос. Инди.
Я оборачиваюсь, застигнутая врасплох.
— Я просто…
— Клементина, — улыбается она. — Всё нормально. Никто не станет ничего подозревать.
Она, конечно, права.
— Он не хочет, чтобы кто-то знал.
— Он чуть не сожрал тебя на глазах у двадцати тысяч человек.
— Это просто песня.
Инди складывает губы в линию:
— Ну, что бы это ни было, Джен думает, это отлично подойдёт для соцсетей.
Я стою, не зная, что сказать. Ноги гудят, шея горит под распущенными волосами. Мне нужна резинка. И ледяная ванна.
— Иди, — говорит Инди, мягко подталкивая. — Я скажу, что ты помогаешь мне снять контент. У тебя есть час, прежде чем мы выезжаем. Все решили выпить здесь, дорога короткая.
Инди — просто чудо.
— Ты потрясающая, — говорю я. — Я у тебя в долгу.
Она качает головой, и её длинная коса мягко колышется. — Всё, что ты мне должна — это грязные подробности.
— Мы только целовались.
Глаза Инди округляются, губы складываются в лукавую улыбку.
— Господи. Почему от этого даже горячее?
— Сегодня, — обещаю я, не в силах скрыть глупую, восторженную улыбку. Я чувствую, как плотина внутри трещит по швам. — Сегодня я расскажу всё.
И я бегу. Сквозь коридоры, мимо охраны, вылетаю к автобусу. Когда поднимаюсь по ступенькам, Сальваторе барабанит пальцами по рулю.
— Привет, — выдыхаю я.
— Как концерт? — его густой итало-американский акцент звучит, как у мафиози, но он добряк. Неделю назад, застряв на трассе, он показывал мне и Конору фото своих внуков. Всех девятнадцати.
— Лучший из всех.
Я направляюсь прямо к люксу Тома… но струсив у самой двери, забегаю в ванную. Мою руки, беру чей-то ополаскиватель для рта, стараясь не касаться горлышка губами — мало ли, вдруг это Конора или Грейсона. Я люблю свою жизнь без ЗППП, спасибо.
Я не смотрю в зеркало — если начну себя судить, вся решимость улетучится. Зато скидываю обувь и оставляю её в свободной койке. Глубокий вдох. Выдох. Стучу кулаком в его дверь.
— Входи, — раздаётся голос Тома.
Его люкс меньше, чем я ожидала. Темно, лишь настенный светильник льёт мягкий круг света. Двуспальная кровать, окно, телевизор, пара встроенных ящиков и дверь, видимо, в ванную. Том лежит поверх одеяла, ноги скрещены, почти свисают с края, в руках «Гомер». Он поднимает взгляд, щурится от света, льющегося из переднего салона, и выдыхает:
— Как же я рад тебя видеть. Чёрт возьми.
Я закрываю дверь — тихий щелчок, и мы тонем во мраке. Хорошо, что он лежит — это позволяет мне просто взобраться на него, не успев всё переосмыслить. Его глаза на миг расширяются — будто он не верит в собственное везение, но уже через секунду книга летит на пол, и его руки ложатся мне на талию. Большие пальцы скользят по моим бедренным костям. Его вздох касается моих губ. Воздух между нами густеет от искрящегося напряжения. Под ладонями я чувствую, как бешено стучит его сердце.
— Ты будешь так встречать меня после каждого шоу? — хрипло спрашивает он.
Мне не должно быть неловко. Мы уже целовались. Мы собираемся на свидание. Он видел, как я блевала после водки. Всё нормально.
Кроме того, что это не нормально — в его голосе есть что-то новое, тихая, осторожная надежда. И это рождает во мне странную, непривычную нежность. Он действительно надеется, что это — не разово. Что дальше — больше.
Хотя я сижу на нём верхом, в его кровати, о которой мечтала, поглощённая его ослепительной красотой, всё, о чём я думаю — сбежать. Убежать так далеко, чтобы остановиться только у стадиона «Фенуэй Парк».
Он немного приподнимается, приближая нас ещё больше.
— Только не трусь сейчас, Клем.
— Уже поздно, — шепчу я, опуская взгляд.
— Эй. — В его голосе слышится тревога. — Посмотри на меня. Давай просто… побудем вместе?
— И что будем делать?
— Можем почитать. Здесь, вместе. Я видел, ты зарылась носом в тот детектив. Или… поиграть в Mario Kart?
