— Тебе бы уже выйти туда, — говорит он.
— Угу, — соглашаюсь я, но не двигаюсь. Знаю, что у меня есть всего несколько секунд, прежде чем все остальные вернутся в автобус, но я будто приклеена к стене. Она поддерживает моё желеобразное тело. Я и стена — одно целое.
На его лице появляется тень улыбки.
— Мне не хочется, чтобы ты шла, но если подождёшь ещё, все задумаются, почему мы вдвоём выходим из моей комнаты.
Он возвращается к кровати и натягивает боксеры. Тёмная ткань обтягивает светлую кожу, широкие мышцы, длинные сухие ноги. Том позволяет мне беззастенчиво разглядывать его, пока я пытаюсь отдышаться. Он бросает джинсы в ящик, куда складывает грязное бельё, и достаёт из чемодана спортивные штаны с надписью Trinity.
— Ну же, любовь моя, — уговаривает он мягким голосом, который я делаю вид, будто принадлежит только мне.
— Иду, иду, — вздыхаю я, отлепляясь от стены и снова находя опору под ногами. Пальцы машинально прочёсывают волосы — вдруг я выгляжу не так.
Моя рука уже на дверной ручке, когда его тепло окутывает меня сзади. Весь этот восхитительный вес накрывает, когда он прижимает губы к затылку. Я закрываю глаза, вдыхаю его запах — мыло, пот, дождь и туман.
— Не представляю, как усну сегодня, — шепчет он мне в волосы.
— Я бы лучше уснула рядом с тобой, — признаюсь я. Так легче — говорить храбрые вещи, стоя лицом к двери.
Его губы касаются моего уха.
— Нет, любовь. Со мной ты бы совсем не спала.
24
— Нас грабят?!
Голос Инди ещё сонный, пока я моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте.
— Не думаю, что грабители стучат, — бурчу я.
Следующий громкий удар в дверь заставляет меня выкарабкаться из постели и включить бра. Инди недовольно стонет, зарываясь лицом в подушку, а я натягиваю на себя толстовку Happy Tortilla и босиком иду к входу.
Если бы не полнейшее изнеможение после самого захватывающего выступления в моей жизни, я бы, может, и не чувствовала себя такой разбитой. Но двухчасовая ночная болтовня с Инди после прибытия в Нью-Йорк добила окончательно. Мы только добрались до номера, Молли бросила сумки и ушла искать этаж, где живёт Пит, а я уже почти задремала, когда Инди плюхнулась на её кровать и потребовала все грязные подробности.
Исправляться было поздно — она прикрыла меня, даже ничего не услышав. Так что я рассказала ей про мою дружбу с Холлораном, про наш первый поцелуй и про то, что между нами что-то назревает.
Он тебе нравится? — спросила она.
Мы просто развлекаемся, — ответила я, потому что так проще, чем признаться, что ничего, что ощущается так, не может длиться вечно. Даже если я хотела бы чего-то большего с Томом — что нас ждёт? Я ни разу не видела, чтобы кто-то выходил из отношений без разбитого сердца и чемодана проблем в придачу. Ни мама-подросток, ни мама-взрослая, ни мать Майка, ни Эверли. Даже сам Том. По-моему, я вообще не видела ни одной здоровой пары, которая дожила бы до финала, если только это не было постановкой на сцене. Я не настолько глупа, чтобы надеть розовые очки и шагнуть в ту же пропасть. Ни за что.
Инди заснула вскоре после этого, довольная свежей сплетней, как ребёнок с тёплым молоком. А я ещё час смотрела в потолок, чувствуя себя так, будто соврала директору школы.
Наверное, я спала часа три. Не лучшее состояние перед кошмарно длинными выходными: у Тома три концерта подряд — сегодня на фестивале “Dreamland” в Центральном парке, завтра — в “Madison Square Garden”, а в воскресенье — в “Radio City Music Hall”.
Когда я открываю дверь, на пороге стоит Том. Уже вымытый, одетый в мои любимые «поэтические» вещи: бежевые брюки, кеды, джинсовку девяностых и белую рубашку. На фоне яркого света коридора он похож на высокого, как секвойя, мессию инди-рока.
Я мысленно проклинаю себя за обильное ночное средство от прыщей.
— Что ты здесь делаешь?
— Доброе утро, — тихо говорит он. — Как спалось?
— Кто там? — Инди будто уже снова провалилась в сон, но, вспомнив про возможное ограбление, с трудом подняла голову ради моральной поддержки.
— Эм… — я запинаюсь. Решаю, что врать Тому не хочу, и беззвучно произношу: Она знает.
— Привет, Инди, — кидает он в сторону комнаты. Его низкий голос вызывает мурашки по моим ногам.
Инди бормочет в подушку что-то вроде о господи, и я едва сдерживаю улыбку.
— Понимаю, это внезапно, — говорит он. — Но я надеялся, что смогу сводить тебя на то самое свидание.
— В... — я смотрю на телефон, —...пять тридцать утра?
Том криво улыбается, и мои колени превращаются в желе.
— Дай мне две минуты собраться.
— Конечно, но... — его взгляд скользит снизу вверх по моим голым ногам, —...в нынешнем виде ты мне тоже очень нравишься.
Две минуты, как выясняется, были слишком оптимистичны. Через шесть я уже в джинсах, кружевной блузке и старых надёжных ковбойских сапогах.
В лифте Том произносит:
— Значит, ты рассказала Инди. — Это не вопрос. И в голосе нет раздражения — скорее, одобрение.
— Она сама догадалась, — признаюсь. — И пообещала никому не рассказывать.
— Логично. Всё-таки ей бы пришлось разбираться с последствиями.
Он прав. Как глава его соцсетей, она бы первой ловила удар. День, когда пресса узнает, что прославленный Том Холлоран встречается с «какой-то блондинкой-бэк-вокалисткой», станет днём интернет-апокалипсиса.
Внизу нас уже ждёт ярко-жёлтое такси, и я вижу, как над горизонтом поднимается солнце, окрашивая кирпичи, стёкла и строительные леса в медово-персиковый оттенок.
— Куда мы едем, что нужно было выезжать на рассвете?
Том берёт мою ладонь в свою, тёплую и надёжную.
— Сюрприз.
Поездка короткая, и всё это время я жалею, что не села ближе, а ещё лучше — прямо на него, чтобы запомнить каждый уголок его лица.
На одном светофоре Том машинально проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Я снова поражаюсь, сколько в нём силы — и как бережно он сдерживает её рядом со мной. Моя ладонь тонет в его, как матрёшка в матрёшке. Он поглаживает кожу между пальцами, и я забываю дышать.
Опускаю стекло, чтобы впустить немного воздуха, и смотрю на суетливый город. Уже достаточно светло, чтобы всё рассмотреть: машин больше, чем я когда-либо видела, мусора больше, чем ожидала, а здания слишком высокие. Воздух пропитан выхлопами и запахом жареного арахиса.
— Разочарована? — спрашивает он.
Я не хочу казаться неблагодарной или деревенской.
— Это потрясающе.
Том едва заметно усмехается: — Мне потребовалось время, чтобы влюбиться в Манхэттен. У него бешеная энергия, от которой ум закипает. Но у этого города слишком сильное сердце, слишком богатая история, чтобы списывать его из-за кирпича и асфальта.
— Зелени тут немного, — признаюсь я. Черри-Гроув, конечно, не Эдем, но весной он оживает — густая трава, цветы, луга, дубы и чёрная ежевика на каждом шагу.
— Мы приехали, — говорит он, расплачиваясь с водителем.
Мы выходим на улицу. Централ-парк — конечно же.
Том покупает у уличного продавца два кофе — и даже не даёт мне заплатить пополам — и мы входим в зелёный оазис. Стоило ступить за ворота, как весь масштаб становится очевиден: рука в руке, мы идём по извилистой тропинке сквозь зелёный калейдоскоп деревьев и листвы. Кедры склоняются к старым камням, оплетённым плющом. Кусты вырываются за ограду, тянутся к солнцу. Кофе пахнет сливками и теплом, грея ладонь.
— Всё ещё недостаточно зелено? — спрашивает он с мягкой улыбкой.
Мои глаза жадно впитывают каждый кусок скалы, каждый изгиб лианы.
— Здесь как дома, — говорю я. — Даже клаксонов не слышно.
На каждом повороте я жду увидеть потные летние толпы, но парк слишком просторен. И сейчас раннее утро в будний день. Такое чувство, будто он принадлежит только нам. Я смотрю вниз на его пальцы, так естественно переплетённые с моими.
— Папарацци так рано не просыпаются?
Его лицо морщится от беспокойства — может быть, он подумал, что меня задело то, что наше первое свидание приходится на ведьмин час, когда нас никто не увидит. Мои губы дрогнули, и все мышцы его лица тут же расслабились.
