Я хотел, чтобы Великий богатур донес до Великого хана Угедея идею, что можно и договариваться с Русью. Мы можем пропустить их орды. Но с нами воевать — себе дороже. Пусть подумают, мало ли.
Поверил ли я Субэдею? Да нет, не поверил. Но, с другой стороны, я слишком много говорил с этим стариком и, может быть, убедил его в том, что монголам лучше бы забыть о Руси. А если им уж так сильно нужно пройти к тому самому Западному морю, то почему бы это не сделать? Более того, мы даже подготовили бы продукты питания и хорошие броды, чтобы пропустить монголов в Венгрию. За плату, конечно.
Между прочим, я сделал всё возможное, чтобы сами венгры узнали об этом. Зачем? А потому что западные страны по-любому сейчас ухмыляются и потирают руки, что русские города горят и Русь как политический объект прекращает своё существование.
А вот если будет прямая угроза тому, что монголы придут в Венгрию, то венгерский католический король обязательно обратится к папе римскому. И пусть бы они громили монголов. А если монголы немного погромят тех же венгров или ещё кого — в этом тоже есть определённая польза.
К венгерскому королю, вернее к половцам, которые у него прячутся, были отправлены гонцы от меня. Почему они не воюют? Ведь сейчас есть такая возможность, чтобы разбить. Не то войско у монголов, чтобы боятся их сорока тысячам половцев, сбежавшим в Венгрию.
А мне нужно время. Мне нужен хотя бы один год, чтобы монголы завязли в войне на Западе, имели с нами хоть какие-то соглашения, а потом я эти соглашения разорву. После можно перехватывать все обозы, которыми монголы будут отправлять награбленное к себе в степь. Да, это в какой-то мере бесчестно. Но я и близко не собираюсь думать о чести. Только лишь о прибыли и о том, чтобы сохранить государственность на русской земле.
Уже скоро я восседал на своём лучшем коне, в своей лучшей броне. Завывали от ветра перья на конструкции за моей спиной. А ещё была у меня маска с человеческим ликом — такая, которую впору носить в бою самому Великому хану. У монголов и была взята, а потом позолочена моим ювелиром. Произведение искусства, между прочим. И она пугала моих врагов. И защищала лицо, бывшее в моем доспехе раньше единственным уязвимым местом.
Нет, дело не в том, что я стал охочим до золота, потому украшаю свои доспехи тяжелым желтым металлом. Нет. Мне нужно было показать свой статус, продемонстрировать врагу, который много внимания обращает на одежду, что мы здесь не голодранцы, что мы облачены в доспехи так, как и сами монголы не могут позволить себе вооружаться.
На коне, на высоком — хотя рядом свита была на низких монгольских лошадях, — восседал неизвестный мне монгол. Уже то, что у него напоказ, поверх добротных доспехов, висела пайцза, да ещё и золотая, — говорило о многом. Передо мной никто иной, как хан, чингизид. Но я приблизительно знал, как выглядит Батый. И этот был явно старше хана, который должен был умереть, если всё-таки у Лихуна всё получилось, а сотник об этом сигнализировал.
Я подался чуть вперед. По правую руку от меня восседал на самом мощном коне, которого только нашли, великан Дюж. По левую был Лепомир. Воины знатного монгола, да и он сам, то и дело, явно нехотя и одергивая себя, поглядывали на Дюжа.
А на него невозможно было не смотреть, как и на меч, который был приторочен к седлу, как копье и был под стать хозяину, огромным. Так что психологический прессинг удавался. Пусть знают наших и понимают, что любой очередной штурм не обойдется без катастрофических потерь у врага. Пусть только попробуют убить великана, который еще и закован в лучшие доспехи.
А у монголов был культ большого человека и мощного воина.
— Ты убил брата моего, — первым начал разговаривать тот самый, с золотой штуковиной на груди. — Я должен убить тебя. Но мы можем договориться. Если я убью тебя, то мы уйдём с русских земель и я обещаю два года сюда не приходить. Убей себя сам, ради людей своих и земель своих, своих женщин и своих детей. И я уйду!
Монгол говорил с серьёзным видом. Он был уверен, что я должен пойти на эту сделку, то есть самолично убиться, чтобы на два года дать Руси передышку. Сперва хотелось посмеяться, а потом почему-то стало не до смеха. И задумку я понял.
— Переводи! — потребовал я от Лепомира, который был лучшим из толмачей во всём нашем войске. — Не думай, враг мой, что хитрость твоя сможет быть воплощена. Ты хочешь сделать меня слабым. И, если я не решился умереть во имя тех людей, которые идут за мной, во имя тех земель, за которые я сражаюсь, то люди посмотрят на меня как на слабого. Но я не глуп, и не стоит считать моих людей глупцами. Они поймут, что ты лишь хочешь ослабить нас. И никуда не уйдут монголы. Как же ты уйдёшь? Проиграв войну?
— Я готов поклясться нашей верховной богине. Я готов повторить эти слова в присутствии своих темников, — всё-таки продолжал знатный монгол гнуть свою линию.
Ну а я уже понял, кто передо мной: Орда. Старший сын Батыя.
Из того, что я знал, Орда выступал больше за политику своего умершего отца. А возможно, что Джучи за его своеволие и убили. В отличие от Батыя, своего сына, Джучи выстраивал империю, своё государство без особых притязаний на то, чтобы исполнить волю отца своего Чингисхана. Да, может, и не отца: там очень мутная история происхождения первого сына Великого хана.
И, вероятно, не потому, что сам Орда отдал первенство своему младшему брату, Батый стал командовать походом. Скорее всего, была интрига, в ходе которой отстранили Орду, как выразителя совсем другой политики, направленной чуть в большей степени на созидание. Хотя я не обманывался. Монголы пока еще воинственные даже в условиях, если они пробуют созидать.
И вот теперь, когда, по всей видимости, Бату-хан умер, власть даже без одобрения Угэдея, верховного хана, переходит к Орде. И он, по всей вероятности, хотел бы…
Почему-то на ум приходит тезис Иосифа Сталина: «Построить социализм в отдельно взятой стране». Быстрее построить монгольскую империю в отдельно взятом улусе. И не столько монгольскую, сколько полиэтничную.
Ну а может, ситуация проста: монголы поняли, что дальше с такими потерями и с такими поражениями они не смогут эффективно воевать на Руси. А ещё…
— У вас есть необходимость возвращаться в степь. Взять новых коней, накормить их свежей травой, подготовиться для нового похода. Может, ты решил готовиться два года, но потом всё равно напасть на Русь, ибо вряд ли ты будешь так лгать, при этом поминая верховную богиню. Но я отпущу славного багатура. Пусть он расскажет тебе, что я думаю об этой войне, — сказал я и сделал знак, чтобы сопроводили Субэдэя.
— Мне покорённый темник не нужен! — неожиданно сказал Орда.
Сам Субэдэй остановился. Он посмотрел в глаза хану. А потом…
Неожиданно и ловко, с такой прытью, что не подвластно многим молодым и тренированным бойцам, старик выдернул нож, висевший на поясе у одного из его охранников.
Я тут же потянулся за своим многозарядным арбалетом. Предполагал, что сейчас багатур вонзит этот нож в охранника. Но…
Великий багатур, верный пёс Чингисхана, уверенно и с улыбкой перерезал себе горло… и тут же завалился на обугленную землю.
Глаза Орды расширились. Да и я пребывал в шоковом состоянии. Однако уважение к этому великому воину, старику, который сделал для Великого хана столько, сколько никто из других монгольских военачальников, ещё больше у меня укоренилось.
И дай бог, чтобы таких великих полководцев, истинных воинов, у моих врагов было как можно меньше.
— Мы будем сражаться, и я убью тебя, — сказал Орда, резко развернул своего коня, ударил животное по бокам и рванул прочь.
— Тут ты и останешься гнить, — выкрикнул я вслед новому хану Западного улуса.
Глава 15
Остров.
1 июля 1238 года
Был ещё один штурм наших позиций. Монголы попытались — и на этот раз их приступы казались каким‑то вялым, без прежнего огонька… Хотя нет, тут я неправ. Огонёк был — такой, что можно было самим сгореть в его пламени. Но наш. Отбивались прям на кураже. И не думал, что такое возможно, уверен же оставался, что в войне романтике нет. Но тут… когда мы без потерь и противника бьем…
